Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6
Даже моря иногда пересыхают.

Embers

Знаете, есть фильмы динамичные, есть созерцательные, а есть скучные. Вот Embers скорее всё же скучный фильм. Наверно поэтому и оценки у него такие невысокие. И всё же я считаю его заслуживающим внимания.
В фильме есть смысл. И даже не один. Наверно поэтому его и сделали таким меланхоличным, дабы не мешать зрителю погружаться в размышления.
Ах да, к тому же это довольно своеобразный взгляд на постапокалипсис. Лично я примерно так представляю себе что-то, что могло бы быть после смерти.
По атмосфере чем-то Enemy напоминает.

[]

Изнанка

Ещё на прошлой неделе в Пустоши пели свои песни последние сверчки. Вчера же гора встретила меня абсолютной тишиной и туманом. Каждый год я с трепетом жду прихода сезона туманов, и вот это время настало. Трещина здесь.
Изменения я почувствовал ещё днём. Просто вдруг заметил, что некоторые деревья в одночасье полностью сбросили свою, толком не успевшую пожелтеть, листву. Некоторые акации успели окраситься в осенние тона, но не меньше половины из них тупо поскидывали свои ещё зелёные веточки. Та же участь постигла грецкий орех, редкие в наших местах клёны и некоторые виды кустарников. И тогда я понял, что в этот день я обязательно должен выбраться на Изнанку.
И я был там. Обычно в такие безлунные, туманные ночи, тишину нарушает лишь угрожающее гудение проводов близ линии электропередач, шелест капель конденсатного дождя в сосновом бору и очень далёкий лай собак из поселений на склоне горы. Но вчерашняя ночь оказалась поистине Ночью Голосов. Шептали деревья, шептали кустарники и травы, шептала сама земля. Пустошь смотрела на меня сотнями и тысячами глаз. В какой-то момент я подумал, что должно быть схожу с ума, но стоило мне спуститься в городскую черту, как всё пришло в норму. Я ещё погулял по частникам, но это была уже самая обычная осенняя ночь. Туман рассеялся.

[]
Цитата:
Моно-но аварэ — буквально «очарование вещей». Понятие, пронизавшее всю историю классической словесности, сложилось к Х веку. Хорошо восстанавливается из синхронных средневековых текстов: прозы, стихов, эссе. Понятие «вещи» нужно в данном случае толковать расширительно: вещи — это не только предметы этого мира, но и чувства людей, и сами люди. Аварэ — «печальное очарование», возникающее при взгляде на «вещи мира», главное свойство которых — бренность и изменчивость. Печальное очарование вещей связано во многом с осознанием бренности, мимолетности жизни, с ее ненадежной, временной природой. Если бы жизнь не была так мимолетна, то в ней не было бы очарования — так написала в ХI веке знаменитая писательница. Моно-но аварэ связано еще и с необычайной чувствитель­ностью, которая культивировалась в классическую эпоху Хэйан (IХ–ХII века), умением улавливать тончайшие токи жизни. Одна поэтесса писала, что слышит шуршание крови, бегущей по ее жилам, слышит, как опадают лепестки сакуры...


[]
Цитата:
Саудади — специфическая черта культуры и национального характера португальцев и галисийцев, эмоциональное состояние, которое можно описать как сложную смесь светлой печали, ностальгии по утраченному, тоске по неосуществимому и ощущения бренности счастья. Саудади выражает тоску от невозвратимой утраты чего-либо дорогого сердцу. Саудади, однако, не воспринимается как негативное явление, а несёт в себе оттенок благородной светлой романтики и ассоциируется с очищающей душу несчастной любовью. Саудади является предметом некой национальной гордости, и, по мнению самих португальцев, способность погружаться в это эмоциональное состояние отличает их от представителей других народов.


[]
Луна в паутинке.
— Я красивый, — сказал урод и заплакал…
— А я урод, — сказал другой урод и засмеялся…

***
Бабочки, красивые при свете, в полумраке одинаково черны и похожи на крылатых тараканов.

***
ведь никакой ужин не заменит счастья покормить другого, особенно если этот кто-то — огонь

***
Мечтая о чуде, иногда рискуешь получить его, оставшись при этом ни с чем.

Marc Riba and Anna Solanas

Почему кукольные мультики всегда такие лютые? Мне ещё в детстве они никогда не нравились. И это я тогда детские смотрел, само собой. А сейчас вот взрослые смотрю, и это вообще дичь.
Хотел вам Canis (2013) подкинуть, но на ютубе только трейлер, так что проходите по ссылке, если хотите. Зато на ютубе есть другие мультики от тех же авторов. Вот вам, например, Violeta, la pescadora del mar negro. Но сразу скажу, мультики эти могут знатно подпортить настроение, ибо пиздец. Но и впечатлить. Лично меня они именно что и грузят, и восхищают одновременно.
Интересно, что же там в головах создателей должно твориться? Хотя на вид добренькие )) Под катом пара фоток.



[Mark and Anna]
Цитата:
- Почему хотите умереть?
- Я не хочу умирать.
- Тогда зачем вы здесь?
- Я просто не хотел жить.

Дом, в котором...

Цитата:
Во дворе

Горбач играл на флейте, двор слушал. Он играл совсем тихо, для себя. Ветер кругами носил листья, они останавливались, попадая в лужи, там кончался их танец, и кончалось все. Размокнут и превратятся в грязь. Как и люди.

Тише, еще тише... Тонкие пальцы бегают по дыркам, и ветер швыряет листья в лицо, а монетки в заднем кармане врезаются в тело, и мерзнут голые лодыжки, покрываясь гусиной кожей. Хорошо, когда есть кусок поющего дерева. Успокаивающий, убаюкивающий, но только когда ты сам этого захочешь.

Лист застрял у его ноги. Потом еще один. Если много часов сидеть неподвижно, природа включит тебя в свой круговорот, как если бы ты был деревом. Листья будут прилипать к твоим корням, птицы – садиться на ветки и пачкать за ворот, дождь вымоет в тебе бороздки, ветер закидает песком. Он представил себя деревочеловеком и засмеялся. Половинкой лица. Красный свитер с заплатками на локтях пропускал холод сквозь облысевшую шерсть. И кололся. Под ним не было майки – это наказание Горбач придумал себе сам. За все свои проступки, настоящие и вымышленные, он наказывал себя сам. И очень редко отменял наказания. Он был суров к своей коже, к своим рукам и ногам, к своим страхам и фантазиям. Колючий свитер искупал позор страха перед ночью. Страха, который заставлял его укутываться в одеяло с головой, не оставляя ни малейшей лазейки для кого-то, кто приходит в темноте. Страха, который не давал ему пить перед сном, чтобы потом не мучиться, борясь с желанием пойти в туалет. Страха, о котором не знал никто, потому что его носитель спал на верхней койке, и снизу его не было видно.

И все равно он стыдился его. Боролся с ним каждую ночь, проигрывал и наказывал себя за проигрыш. Так он поступал всегда, сколько себя помнил. Это была игра, в которую он играл сам с собой, завоевывая каждую ступень взросления долгими истязаниями, которым подвергал свое тело. Простаивая на коленях в холодных уборных, отсчитывая себе щелчки, приседая по сто раз, отказываясь от десерта. И все его победы пахли поражением. Побеждая, он побеждал лишь часть себя, внутри оставаясь прежним.

Он боролся с застенчивостью – грубыми шутками, с нелюбовью к дракам – тем, что первым в них ввязывался, со страхом перед смертью – мыслями о ней. Но все это – забитое, загнанное внутрь – жило в нем и дышало его воздухом. Он был застенчив и груб, тих и шумен, он скрывал свои достоинства и выставлял недостатки, он прятался под одеяло и молился перед сном: «Боже, не дай мне умереть!» – и рисковал, бросаясь на заведомо сильного.

У него были стихи, зашифрованные на обоях рядом с подушкой, он соскребал их, когда надоедали. У него была флейта – подарок хорошего человека – он прятал ее в щель между матрасом и стеной. У него была ворона, он воровал для нее еду на кухне. У него были мотки шерсти, он вязал из них красивые свитера.

Он родился шестипалым и горбатым, уродливым, как обезьяний детеныш. В десять лет он был угрюмым и большеротым, с вечно расквашенными губами, с огромными лапами, которые рушили все вокруг. В семнадцать стал тоньше, тише и спокойнее. Лицо его было лицом взрослого, брови срастались над переносицей, густая грива цвета вороньих перьев росла вширь, как колючий куст. Он был равнодушен к еде и неряшлив в одежде, носил под ногтями траур и подолгу не менял носков. Он стеснялся своего горба и угрей на носу, стеснялся, что еще не бреется, и курил трубку, чтобы выглядеть старше. Втайне он читал душещипательные романы и сочинял стихи, в которых герой умирал долгой и мучительной смертью. Диккенса он прятал под подушкой.

Он любил Дом, никогда не знал другого дома и родителей, он вырос одним из многих и умел уходить в себя, когда хотел быть один. На флейте он лучше всего играл, когда его никто не слышал. Все получалось сразу – любая мелодия – словно их вдувал во флейту ветер. В лучших местах он жалел, что его никто не слышит, но знал, что будь рядом слушатель, так хорошо бы не получилось. В Доме горбатых называли Ангелами, подразумевая сложенные крылья, и это была одна из немногих ласковых кличек, которые Дом давал своим детям.

Горбач играл, притоптывая косолапыми ступнями по мокрым листьям. Он впитывал в себя спокойствие и доброту, он заключал себя в круг чистоты, сквозь который не пролезут бледные руки тех, что путают душу. По ту сторону сетки мелькали люди, это его не тревожило. Наружность отсутствовала в его сознании. Только он сам, ветер, песни и те, кого он любил. Все это было в Доме, а снаружи – никого и ничего, только пустой, враждебный город, живший своей жизнью.

Двор заносило листьями... Два тополя, дуб и четыре непонятных куста. Кусты росли под окнами, прижимаясь к стенам, тополя отмечали два наружных угла сетки, выходя корнями за пределы Дома. Дуб, росший у пристройки, пожирал ее могучими лапами и затенял свою часть двора почти целиком. Он вырос здесь задолго до того, как появился Дом, и помнил те времена, когда вокруг были сады, а на деревьях гнездились аисты. Как далеко простирались его корни? Пустая волейбольная площадка с ящиками зрительских мест по краям. Пустая собачья будка с дырявой крышей и ржавыми мисками с дождевой водой. Скамейка под дубом, обклеенная пивными этикетками. Мусорные баки. Из кухонных окон валил белый пар. Из окон второго этажа доносилась музыка всех цветов.

Облезлые кошки обегали двор по периметру. Вороны расхаживали по голым газонам, расшвыривая жухлые листья. Большеносый мальчишка в красном свитере сидел на перевернутом ящике и играл на флейте, замыкая себя в круг одиночества и пустоты. Дом дышал на него окнами.
Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6