- Слушай, Салли! - говорю.
- Что? - спрашивает. А сама смотрит на какую-то девчонку в другом
конце зала.
- С тобой случается, что вдруг все осточертевает? - спрашиваю. -
Понимаешь, бывает с тобой так, что тебе кажется - все проваливается к
чертям, если ты чего-нибудь не сделаешь, бывает тебе страшно? Скажи, ты
любишь школу, вообще все?
- Нет, конечно, там скука смертная.
- Но ты ее н е н а в и д и ш ь или нет? Я знаю, что это скука
смертная, но ты н е н а в и д и ш ь все это или нет?
- Как тебе сказать? Не то что ненавижу. Всегда как-то приходится...
- А я ненавижу. Господи, до чего я все это ненавижу. И не только
школу. Все ненавижу. Ненавижу жить в Нью-Йорке. Такси ненавижу, автобусы,
где кондуктор орет на тебя, чтоб выходил через заднюю площадку, ненавижу
знакомиться с ломаками, которые называют Лантов "ангелами", ненавижу
ездить в лифтах, когда просто хочется выйти на улицу, ненавижу мерить без
конца костюмы у Брукса, когда тебе...
- Не кричи, пожалуйста! - перебила Салли.
Глупо, я и не думал кричать.
- Например, машины, - сказал я ужасно тихим голосом. - Смотри, как
люди сходят с ума по машинам. Для них трагедия, если на их машине хоть
малейшая царапина, а они вечно рассказывают, на сколько миль хватает
галлона бензина, а как только купят новую машину, сейчас же начинают
ломать голову, как бы им обменять ее на самую новейшую марку. А я даже
с т а р ы е машины не люблю. Понимаешь, мне не интересно. Лучше бы я себе
завел лошадь, черт побери. В лошадях хоть есть что-то человеческое. С
лошадью хоть поговорить можно.