Страницы: 1 | 2

[down]

Когда некому довериться, единственный выход - стать собственным психоаналитиком.
Порыдать на собственном плече. Это забавно, но мне не жаль себя.
Я осознаю и признаю, что я не счастлив, но в каком-то смысле это случилось исключительно благодаря моим действиям, пусть и неосознанным.
Желание общения в данном случае лишь поиск эмоционально зависимого человека, который не сможет отказаться от поддержания диалога со мной. То же самое - мысли о постоянной работе в устойчивом коллективе, и мысли об учёбе, и прочие подобные затеи. Мне недостает храбрости оставаться в одиночестве, я испытываю стыд за то, то не могу доверять окружающим. Я не чувствую заинтересованности в себе как в личности ни у относительно близких людей, ни у новых знакомых.
Невозможность поговорить с партнёром на волнующие меня темы вызывает панику и иллюзию исчезновения собственной личности. Он может сочувствовать людям со схожими проблемами, выраженными в меньшей степени, нежели у меня, .но не замечает, когда мой уровень комфорта падает ниже критической отметки. Боже, как тупо это звучит, когда я пытаюсь это нормально сформулировать.
Я знаю, что становится только хуже, и я не знаю, сколько я ещё продержусь.
Почему мне нужно держаться.
Неужели кроме этого всего ничего больше не будет.
Иногда бывают моменты, когда в сознании мелькают какие-то очень яркие моменты из прошлого, и появляется ощущение, что одним волевым усилием можно преодолеть временную преграду и вернуться в тот самый момент. Это очень похоже на грань потери рассудка. Я часто вспоминаю, как шептала старуха посреди ночи всю осень после похорон. Мне хочется услышать это ещё раз, чтобы убедиться, что это действительно возможно, но я понимаю, что это будет слишком плохим знаком.
В последнее время я вижу время вцелом как большой пузырь, иногда - как картинки с моментами будущего..Оно движется быстро, быстрее, чем мне хотелось бы. Ничего хорошего я там не вижу.
Слишком быстро и бессмысленно.

[so as I]

Девчонка смеется, и ей явно всё нравится в этом мире. По-детски пухленькие щёчки, не хватает одного зуба сверху, слева, но если бы она не улыбалась во весь рот, это не бросалось бы в глаза.
Мне нравится её челка - традиционная прическа, прямые черные волосы, немного растрепанные, но выглядит всё равно очень аккуратно.
[...]

[]

blck hrt

[]
и не хотелось работать по чужому флешу, а пришлось
но вышло нормально
раз этак в пять лучше, чем оригинал

Открытие St.ink Tattoo в Oldschool bar 5июля

[]


Открытие салона St.Ink Tattoo!
5 июля в 13 00 по адресу Набережная Адмиралтейского канала 27 в OldSchool Bar.


Начало: 13-00

- Вход 25 рублей
- Вкусный пунш в качестве угощения
- Крутой желтый автобус с едой
- Весь день будет работать бар


С вами будут рубиться:
TRADE IN A TEMPLE
6.6.7. Mash Up Band


сет от TWISTBOY (chiptune/8bit)

Вы можете записаться к нашим мастерам, которые будут валить во время вечеринки. Час 2000р. Либо просто прийти, познакомиться, пообщаться:
1. Orbit Orbit
2. Iam Despair
3. Марат Казей
4. Стася Агич
5. Rien Foutre
6. Eva Morris
Помогите, прошу очень надо ,кому не сложно
напишите ему 89215861370 , что я его очень люблю
____________________________________

пойду напишу т.т

[EP]

На ночь в коридоре включают особую зеленую лампу - света от неё мало, но ровно столько, чтобы увидеть всё нужное, не разбудив детей. Сквозь приоткрытую дверь слабый зелёный свет падает на пол; я сижу на подоконнике и мёрзну, прижавшись лбом к стеклу, - внизу с грохотом проносятся последние трамваи, и я ни о чем не думаю, мне приятно провожать их взглядом до поворота, и всё. У меня проблемы со сном и утром я отправляясь на четвёртый этаж, прижимая к груди свою медкарту - возраст, рост, вес, Б.А., гамма-глобулин, три ряда кружочков и из наклееного на последнюю страницу конверта торчит рентген с замятым уголком. 'Электросон' - с десяти до двенадцати я буду лежать на кушетке с закрытыми повязкой глазами и какой-то мокрой штукой на голове. Я люблю эти два часа, после них я выхожу отдохнувшей и умиротворенной, поэтому иду с удовольствием, ведь мне еще и доверили самой нести свою медкарту. Я иду по нашему длинному и светлому коридору, открываю пластиковую дверь и попадаю на отделение умирающих. Там нет ремонта, и с чистого светлого линолеума пульмы шагаешь сразу на голый бетон. Тут намного холоднее, но я иду медленно, рассматривая разрисованные стены, сломанные каталки со старухами под капельницами, стоящие прямо в коридоре, открытые двери, не прячущие стариков с красными глазами. Я иду медленно, а потом, после лифта с круглым окошком, я почти бегу бегом. Лестница с нашего этажа довольно крутая, я стараюсь хорошо запомнить все надписи - это мой последний раз здесь. Я надеюсь, что он последний. Я бегу вниз, скользя на оплывших от тысячи ног ступеней. Внизу - свежий ионизированный воздух, иголки с теплыми остриями, белые стены, кафельный пол и чистые двери - такие одинаковые, что я теряюсь и не знаю, какая же нужна мне.

[...]

[freefall]

...
Мелкая морось - типичная питерская погода.
Мокрая арматура, узкие лестницы, такой знакомый и родной Цех.
- Мы прыгать пришли.
- Самоубийцы наверху, а у нас - тренировка.

Идешь наверх и не понимаешь ещё, что происходит. Вернее, всё понимаешь, но осознания - ещё нет.
На лестнице бросается в глаза 'поверни назад', но уже поздно. В какой-то момент щёлкает, и вот уже словно смотришь на себя со стороны. Идешь, и понимаешь, что каких-то десяток минут - и всё, всё иначе будет, только не знаешь ещё, насколько иначе.
Вся подготовка по ощущению заняла едва ли не долю секунды, и вот уже стоишь, а сзади - ничего, совсем ничего. Никакого страха, просто руки сжимают арматуру так, что аж костяшки белеют. Понимаешь - ты пристёгнут, всё хорошо, и в этот момент наконец продираешься сквозь все провода в голове и видишь этот предохранитель, который не дает сделать последнее.
- Раз...два...три.
Мне казалось, это будет сложнее.
Самая ужасная секунда - да что я, там гораздо меньше, сотые доли, - когда всё ещё чувствуешь, что стоишь, но схватиться уже невозможно. Самое страшное - не разжать руки, а понять, почувствовать, что больше не держишься. Отпустить - всегда сложно.
...Я не понимаю тех, кто начинает вопить. Перехватывает дыхание, и едва в мозг доходит сигнал о том, что ты летишь вниз, из глаз брызжут слёзы.
Страха нет. Единственное - хочется чтобы это продолжалось вечно.
Ты падаешь, и на эти мгновения в мире существует только Ничто. Эти мгновения - небывалый восторг, полное умиротворение и счастье. Все самые острые эмоции смешиваются, застывают и протыкают тебя насквозь огромным прозрачным кристаллом - и вот веревка мягко подхватывает тебя, и ты переходишь в новое качество - тебе навстречу летит небо.
Сложно писать, и я выдавливаю слова по капле. На самом деле всё это проносится с такой быстротой и на таком адреналине, что никому это не удержать. Переживаешь это ещё долго - не отпускает и до сих пор.
...Маятник - это волшебно. В самой верхней точке всё обрывается, перестаешь дышать - и сразу же жизнь запускается заново. Невероятно устаешь от напряжения - вроде и расслаблен, и в то же время новые ощущения настолько бьют по тебе, что не остается никаких сил.
Земли касаются ноги другого человека.
У тебя были вопросы к этому миру? Это просто смешно.
То, что переживаешь, не описать словами, но это явно то, что относится к вещам, называемым божественными. Нет, конечно, это нужно далеко не всем. Я не стал бы это советовать. Те, для кого это станет выходом, сами подойдут к краю.
Но это именно то, что изменило меня, вернуло самое лучшее из забытого.
Спасибо. Я непременно вернусь.


[]
[]
вот я и дома\\
и кажется сейчас самое время\\
хвастаться своей новой работой\\

[мимими]

ну и да, если вам интересно - пишите\\
я высоковакуумную установку могу отфоткать\\
термостатную камеру с напылением CdTe и PbS \\
и рассказать много интересной и непонятной херни\\

[all is full of lluv]

В одиннадцать лет я впервые получил возможность рассмотреть обнаженную женскую грудь.
Возле желтого пятиэтажного дома, в котором мы жили, была расположена городская ТЭЦ, а сразу за ней – ангар, в котором, по слухам, было какое-то мебельное производство. дальше шли вереницы гаражей, и, вобщем-то, это был самый край города. Дом стоял в низине, и во время дождей его основательно подтапливало, и буквально через год после его постройки между ним и ТЭЦ образовалась глубокая, метра три-четыре, лужа. В дом поселялись молодые семьи того возраста, которые успели в девяностые родить первого ребенка, оправиться от этого, и как раз ждали второго. Занятые новорожденными личинками родители мало времени уделяли старшим детям, а те, в отсутствии интернета в новом доме, слонялись по двору сутки напролёт. Стоит ли говорить о том, что лужа стала центром всех детских игр.
Я несколько отличался от дворовой компании – ну, хотя бы своей брезгливостью. Деревянный ящик, на котором юные капитаны пускались в плавание, не внушал мне доверия, как и мокрые кеды мореплавателей. Перспектива кораблекрушения посреди зловонного моря служила более веским основанием ‘держаться подальше’, нежели рассказы матери о том, какие отвратительные заболевания я могу подхватить в этой воде. Но однажды я всё-таки ступил на борт этого плота.
Был светлый осенний день, пятница, последний день учёбы перед осенними каникулами. Мы с моим одноклассником возвращались из школы, обсуждая что-то крайне унылое. Делать было нечего, домой не хотелось. Осеннее солнце грело спину, я помню, что я снял куртку и запихнул её в рюкзак. Он был у меня первоклассный – черный, с красными вставками, широкими удобными лямками и большими, трескучими ‘молниями’. Ещё на нём была ручка, чтобы нести его в руке.
Не помню, почему, но мы оказались у лужи. На тот момент её собирались ликвидировать, и сбоку от неё были насыпаны здоровенные кучи щебня и песка, а между ТЭЦ и домом тянулся бетонный забор, прячущий лужу, но не слишком хорошо – между блоками забора спокойно мог пройти любой из бравых моряков. Мы сели на опору одного из блоков и стали кидать щебень в лужу, надеясь свалить его туда как можно больше. Начали думать о том, куда же теперь будет деваться стекающая сверху, с дороги, вода. А потом нам на глаза попался деревянный ящик и мы решили, что вот сейчас – самое время для контролируемой глупости. Наши шест подлиннее, забрались вдвоём на плот – и поплыли. Естественно, нас почти сразу начало подтапливать – и мы, боясь промокнуть больше, чем утонуть, судорожно толкнулись к противоположному берегу.
Вода была холодной. По ночам уже белел асфальт, а утром изо рта вырывался легкий парок. Осенняя природа за городом – прекрасна, если не омрачена присутствием человека, но разве мы могли бы по достоинству оценить эти красоты, не имея возможности сравнить природу и островки технократии, гордо именуемые мегаполисами?
Не помню, кто увидел её первой. Помню, что вид её был настолько однозначен, что у нас, довольно жестоких в силу возраста, даже не возникло сокровенное желание ‘потыкать палкой’.
На удивление, она не была отвратительной. Полуголая, она лежала скрючившись как-то очень отчаянно и уже - безнадежно. У неё было раздувшееся, опухшее лицо. Безобразные руки в серо-бурой коже, с какими-то подтёками и синевой. Вся она была какой-то ненатуральной, словно не мертвая женщина, а экспонат какого-то музея. Детский мозг отказывался соотносить _это_ с человеком. Тем не менее, это была вполне себе женщина. Я стоял, смотрел на неё и думал, что ни за что не буду так бездарно умирать.
Видимо, она умерла ночью. Труп был тяжелый даже на вид, скорее всего вода из лужи успела в него просочиться, но женщина не была утопленницей. Скрюченные пальцы ног свидетельствовали о том, что она замерзла насмерть. Бывает.
Я помню, что долго рассматривал её. Мне не столь интересно было строение тела этой бомжихи, сколь сам факт необратимых изменений, приключившихся с её плотью. И прежде всего я обратил внимание на грудь. Она была неприятной формы, вся в грязи и с теми же бурыми синяками, но тем не менее мне было безумно интересно – мягкая ли она или нет. Я взял палку, с помощью которой мы управляли плотом, и ткнул в неё. Тут мой одноклассник побежал по краю лужи в сторону брошенных нами портфелей. Я оглянулся и увидел в щель между бетонными блоками, что из дома кто-то вышел и направляется к забору. Я не придал этому значения и снова уставился на мертвую женщину.
Не знаю, сколько я так простоял, но когда меня обнаружила мать, было уже около семи часов. Было, конечно, много разговоров о том, что я видел. Благодаря этому случаю я познакомился с большим количеством разнообразных психологов и психиатров. Один из них, кстати, оказался на редкость приличным мужиком и даже давал мне почитать разные книги с его полки в кабинете. Одной из них был ‘Изысканный труп’ Поппи Брайт, остальные – что-то подобное в мягких обложках, распечатанное на личном принтере. Зачастую в этих книгах был довольно дурной перевод, а в одной даже оставлены слова на английском, с которыми переводчик не смог совладать. Всем этим психологам я говорил одно – мне было так страшно и противно, что я не мог оторваться и поэтому продолжал смотреть. Я понимал, что если я начну говорить о том, что я не увидел в этом случае ничего необычного, что смерть человеческая есть естественное подтверждение бесконечной энтропии Вселенной, то меня просто-напросто начнут лечить.
И только тому мужику, который давал мне читать про геев и трупы, я признался, что на самом деле не почувствовал ничего.
Совсем ничего.

С праздником.

[if done right]

В шесть утра неведомая сила швыряет меня в воздух.
Мне почти рассекает кожу - холодно, обжигающе холодно. Холодильник, как всегда, показывает -17 часов утра.
Принимая вертикальное положение, я машинально делаю два больших глотка из бутылки, стоящей на столе. Сегодня какая-то хуйня.

Утром транспорт почти пустой - по крайней мере, в _моё_ время. Опоздаешь на три минуты - и в трамвай уже не войти. Я меланхолично сажусь на свободное место, делаю музыку потише и достаю книгу. Каждое утро мне хочется безутешно плакать, долго и тихо плакать, но - слишком стыдно. Поднимаясь на Маяковской, я выстукиваю ритм по закрытой книге. Начало двенадцатого года пахнет безнадежностью, это предвестье конца. Я думаю о людских связях, о том, что происходит вокруг меня, о том, что было и будет - и рыдаю, всё же рыдаю, но вовсе не над тем. Каждое утро под какое-то старье и простенькие биты я рыдаю над тем, что так и не купил гитару.

Я как никогда хочу вернуть свои пятнадцать.
Как и предполагалось, документы мне не отдавали не зря; вместо увольнения - повышение с переводом в отдел защиты информации. Вроде как пик карьеры айтишника в сием богоугодном заведении. Тяжело, психологически - безумно тяжело. Ответственность, дикие потоки информации, что-то новое, сложное, серьезное. Игры кончились, мне много лет и я не купил гитару. Я так и не купил эту чертову гитару.

...Две недели назад я увольнялся, спал сутками, искал работу, отчаивался, радовался, пил, пел, жил.
Сейчас я сижу в когда-то родной комнате и у меня нет сил. Вовсе нет сил. Люди, что вы хотите от меня?
- Он говорил, что ты живешь с бесом, который рано или поздно проявится.
Мужчина в маршрутке всю дорогу пытался рассмотреть глаз на моей ладони. Я сижу, на мне два свитера, хоть в комнате и не холодно. Я пью антибиотики, когда мать спрашивает, сколько таблеток я съел, я занижаю число втрое. Я тяжело болен всякий раз, когда у меня 36,6.
Stella - я слышу шум поезда в звуках неоклассики.
Я клялся не отталкивать людей, принимать каждого. Но я не клялся держать тех, кто хочет идти.
Я ничего, совсем ничего не понимаю в отношениях. Гадкий утенок.

Л. говорит, что я отличный мужик. Утром субботы два отличных мужика разъезжаются по своим мужицким делам - один едет печь пирожки с братюней, а я еду навещать маму. Чёткие. Что-то смешалось, что-то неуловимо хрустнуло - переключились стрелки, всё пошло немного иначе, поезд повернул. Не могло быть иначе - наконец-то всё выехало на рельсы молчаливого понимания, и я наконец-то хоть немного уверен в этом человеке.Наверное, это всё равно что иметь близнеца. Пожалуй, именно так.
Я стал немного более авторитарен - мне нужно зарабатывать чуть больше, чем. Мне нужно знать чуть больше, чем. Мне нужно быть на полшага впереди.
Ты не читал самых важных книг, но это неважно.

Дико болит голова.
Озноб. Лёля протягивает фляжку с небольшим круглым окошком - Vana Tallinn.
Скоро мой день рождения.
Впервые так некстати.
Страницы: 1 | 2