Записи по тегу "читать"

Страницы: 1 | 2 | 3
| перейти в дневник

Арсений Жиляев

Расскажи о новом проекте «Колыбель человечества». В чем его суть, как он будет выглядеть?
«Колыбель человечества» — проект, посвященный воображаемому музею, который человечество организует на Земле после того, как Земля теряет свою первоначальную значимость для развития жизни.
То есть когда Земля перестает быть «миром» человечества?
Да, когда мир человечества распространится на всю Вселенную и становится понятно, что одна из миллиарда планет имеет чисто историческую важность, собственно в качестве места зарождения нашего вида.
[cокращено]
| перейти в дневник

Ирина Нахова

В.Л.: Как же ты самообучалась?

И.Н.: В Полиграфе давали задания — натюрморты, что-то с натуры. Но помимо всего подобного я тогда уже стала пробовать какие-то другие формы, писать не только то, что видела глазами. Были книги, другие формы выражения, тот же Эрик Булатов. Владимир Янкилевский тогда производил на меня наиболее сильное впечатление: из всех он был самым изобильным, самым фантастическим. В его мастерской на Сретенке было столько всего! Эти гробы, множество огромных работ — ярких, страстных, очень таких «от живота». Я и сама пробовала что-то делать в разных направлениях, при этом понимая, что занимаюсь именно освоением ремесла. Не то что ты такой певчий соловей на ветке, а именно годы упорного обучения.

В.Л.: Ты описываешь это время словно какую-то благословенную пору.

И.Н.: Ты знаешь, как я себя вспоминаю, так это была всегдашняя лихорадка работы. Проработав всю ночь, могла ложиться, встретив ранний рассвет в 4–5 утра, в абсолютно приподнятом состоянии. Было постоянное феерическое ощущение узнавания нового. Или ночами читала самиздатские книги. Я была губкой, впитывающей в себя бесконечное количество информации.
[cокращено]
| перейти в дневник

Ирина Нахова

ПАРШИКОВ: Ирина, при нынешней политической ситуации представлять Россию на Западе, в Венеции, не страшно?
НАХОВА: Художники, в отличие от спортсменов и дипломатов, представляют себя, а не страну. Конечно, я родилась здесь, это мой язык. Я выросла с пониманием того, что российская культура — часть европейской, у нас общие корни. Колыбелью визуального языка были Греция, Рим, Византия. Визуальный язык — общий, я умею на нем говорить и это умение покажу.
ПАРШИКОВ: Что ждать от вашего проекта российскому зрителю, а что — западному? Заложена разница восприятия?
НАХОВА: Естественно, у меня есть ссылки на русские источники. Как их считывают, зависит от образованности и открытости зрителя, а вовсе не от места жительства. Надеюсь, хотя бы двум-трем людям это покажется интересным.
ПАРШИКОВ: Серьезно? И вам этого достаточно?
НАХОВА: Я всегда живу по старой максиме «не верь, не бойся, не проси», поэтому особенных ожиданий нет. Пара человек поняла — уже здорово.
[cокращено]
| перейти в дневник

надим самман

— Вы представляете себе общее число художников основного проекта?

— В предыдущих биеннале их количество доходило до сотни. На данный момент мне кажется, что это слишком много. Конечно, зрителям хотелось бы, чтобы выставка отражала глобальную ситуацию и состояла из драматургически выстроенных глав. С, так сказать, критической массой произведений, необходимой для того, чтобы превратить биеннале в значимое событие. Важно ввести в повествование крупные проекты, которые служили бы маяками в общем маршруте выставки. В зависимости от бюджета, конечно, мне хотелось бы заказать большие и смелые вещи, а не 20 фотографий одинакового формата. Но все зависит от художников — их заявки определят облик биеннале.
Подробнее: http://www.kommersant.ru/doc/2841596


-Все это здорово, конечно. Но что вы будете
делать, если бюджета вдруг не станет. Импровизировать?


- Ну, во-первых, мне кажется, на пресс-конференции представитель Министерства
культуры совершенно определенно пообещал финансовую поддержку. И у нас есть
отдельная команда, которая будет заниматься поиском дополнительного
финансирования. Я вполне уверен, что эти люди сделают лучшее, на что способны.
К тому же, я делал международные выставки и раньше, и в очень разных
обстоятельствах. В 2012 я курировал Марокканскую биеннале. По сравнению с этим
все остальное ерунда, да и ваша среда намного более продвинутая.

В своих кураторских проектах я обычно имею дела с масштабными инсталляциями,
энвайроментами. Поэтому при всем уважении к завершившемуся проекту Московской
биеннале, я предпочитаю выставки не только интеллектуальные, что, конечно,
важно, но и эффектные. Всегда нужно что-то способное поразить зрителя. Что-то
подобное я планирую осуществить и здесь.


-Все, что вы рассказываете, предмет
социальных наук, и на выставке вы ведь тоже хотите сделать на них упор?

-Да, мне очень интересны социальные и медицинские исследования, технологии, но не
ради них самих. Выставка – это не магазин бытовых приборов. Гораздо важнее, как
все эти новые знания меняют мир. Поэтому я постараюсь соблюсти баланс различных
художественных языков, различных медиа и практик. Но это уже дело художников –
рассказать мне, о чем будет выставка.
http://www.iskusstvo-info.ru/exhibition/item/id/136
| перейти в дневник

екатерина кибовская

О философии и дисциплине
Мне очень повезло — я всегда общалась с художниками, писателями, выросла в этой среде. Я знаю огромное количество людей, которые по паспорту гораздо старше 35, но они молоды внутри — forever young. Они научили меня смотреть внимательнее на вещи, пытаться понять, почувствовать. Если ты видишь предмет, попытайся его постичь как философ, попытайся понять, что он собой являет. Ты возглавила биеннале, так попытайся это осознать по-новому, как будто никто до тебя об этом не думал и ничего подобного не делал. Это интересная философская задача — сделать так, чтобы рутинная ежедневная работа тебя подстегивала, мотивировала, ставила вопросы. Я ко всему так подхожу. Это внутренняя дисциплина, которой меня научили художники.

О самой важной задаче комиссара
Художники, которые чего-то достигают, много и тяжело работают. Лень и бесконечная богемная жизнь — это миф. У живописцев, которые пишут кистью, немеют руки. У многих скульпторов в прошлом спортивная школа, они фантастически сильные люди. Когда я это вижу, я понимаю, насколько тяжело сделать один объект. Я говорю про молодых художников, потому что у них нет ассистентов, студентов, поклонников, которые им помогают. Художник интеллектуально должен быть включен, то есть понимать, что происходит в мире, но еще должен уметь эту мысль донести. Поэтому молодые художники такие активные — они хотят быть увиденными. Никто не хочет быть непризнанным гением, все хотят быть признанными, чтобы их знали и писали о них в газетах. Это огромная ежедневная тяжелая работа для креативного человека. Он не пошел работать в банк или магазин, он не сидит на зарплате, у него чаще всего проблемы со здоровьем, поскольку пыль, клей, краски не очень-то полезны. Он сознательно обрек себя на довольно тяжелую жизнь. И когда я это вижу, мне важно просто по-человечески им помочь, показать их зрителю. Для меня вот это, наверное, самое главное.
| перейти в дневник

ольга свиблова

О работе

Меня заводит осмысленная и качественно выполненная работа. Я люблю и уважаю труд не только своих коллег, но вообще любой честный труд людей: вкусно сваренный суп, ровно покрашенная стена, чисто выметенный двор... Я не люблю халтуру. Всегда сама контролирую любые работы в музее — от монтажа выставки до мытья полов. Всякая отлично выполненная работа достойна восхищения. В юности я работала дворником. Кстати, эта деятельность полезна для здоровья и общества. Даже снег надо чистить с умом.

Об усталости и смысле

Я по-настоящему устаю только в одном случае — когда усилия потрачены бессмысленно, зря. Работа, которая приносит осмысленный желаемый результат, всегда заряжает. Мне повезло: я занимаюсь тем, что люблю, во что верю. Может, это лишь иллюзия, но я думаю, что выставки и образовательные программы нашего музея нужны людям. Приходишь ночью в магазин, спрашиваешь: «Клей есть?» Тебе отвечает незнакомый человек: «Клея нет, но для вас есть, Ольга Львовна». Я говорю: «Откуда вы меня знаете?» — «Как же, мы ходим к вам в музей». И этот продавец не говорит мне общих комплиментарных слов, а объясняет, какие именно выставки ему запомнились и почему. Это ужасно приятно. Выставки, которые мы делаем, ориентированы на разную целевую аудиторию: что-то адресовано молодежи, что-то — людям среднего и старшего возраста, что-то доступно всем, а что-то — только продвинутым зрителям. Ты все время работаешь на разных регистрах. Но когда люди ушли из музея и готовы дальше обсуждать увиденное, — вот это действительно бесценно. Работать ради этого я никогда не устану.

О тусовках и жизненном графике
Я нечасто хожу на тусовки. А если хожу, то там работаю. Тусовки могут быть полезными: одновременно встречаешься со множеством людей, из случайных разговоров и встреч рождаются новые планы и новые проекты. Тусовки — это общение, поэтому не люблю места с громкой музыкой — она мешает говорить. Когда устаю смертельно, люблю тусовки, где танцуют, потому что танцуя тоже заряжаешься энергией. Вообще же, моя жизнь строится по достаточно жесткому графику. Осенью, поздней весной и летом много поездок. Как директор двух биеннале я должна создавать программу больших международных проектов, а также заполнять программу музея на один-три года вперед. Для этого надо быть в курсе всего, что происходит в мире, видеть то, что происходит в Москве и России. А дальше жизнь организована от монтажа до демонтажа каждой выставки, которую надо сопровождать, как ребенка — экскурсиями, лекциями. Из этого вырастает 12-14-часовой рабочий день (включая субботу и воскресенье), утрамбованный в жесткую и часто физически изматывающую программу. Но когда читаешь, например, в «Фигаро» отклик, что Москва — мировая столица фотографии, и понимаешь, что в этом есть наш вклад, усталость улетучивается. Люди идут в музей за праздником, им важно, чтобы и программа, и ты сам давали заряд витальной энергии. Если ты внутри себя этот праздник не создал, то нет энергии для трансляции.


Об учебе
Меня учили Алексей Николаевич Леонтьев, Блюма Вульфовна Зейгарник, Александр Романович Лурия, Петр Яковлевич Гальперин, Даниил Борисович Эльконин — великие ученые. Они задавали уровень. На соседнем журфаке читал лекции гениальный Мераб Мамардашвили, и мы лежали, висели, теснись в три слоя, слушая его. Поэтому я знаю и до сих пор люблю философию. Спасибо Георгию Петровичу Щедровицкому, чьи методологические семинары помогли осознать жизнь глобально. Но встречи с учителями не заканчиваются, когда ты покидаешь стены школы или университета. Жизнь — это ежедневный поиск новых учителей. Я могу сказать спасибо Харальду Зееману, в доме которого мне посчастливилось пожить в конце 80-х и который часто приезжал к нам с мужем во Франции. Наверное, можно сказать, что он крестил меня в профессию куратора. Иногда встречи с учителями — это долгие годы учебы, а иногда это случайные пересечения. Кстати, порой на тусовках. Ты просто видишь человека, запоминаешь его жесты, слышишь несколько слов, чувствуешь масштаб, и это остается и прорастает в тебе. Очень важно все время искать тех, у кого больший личный диапазон. Диапазон, который восхищает и проращивает в тебе что-то, чего ты не знал раньше. Я думаю, каждый из нас определен картой встреч. Встреч с масштабными людьми. Это ведет по жизни и определяет твою собственную траекторию.

Об умении отказывать
Сказать нет, особенно близким людям, — очень трудно. Но иногда это необходимо. Если я говорю «посмотрим», значит, я сделаю все возможное, чтобы «посмотрим» превратилось в «да», если я говорю нет — это всегда нет. Иногда, когда смертельно устаешь, нет сил собрать волю в кулак и отказать. Почти всегда об этом жалею.
| перейти в дневник
"Во время моей прошлой выставки Пепперштейн меня обвинял в том, что это прямое высказывание, что нет скрытых смыслов. Я считаю, что мы просто читаем разные книжки, интересуемся разными вещами. Понимаете, я обожаю банальность, нахожу банальное в повседневном и говорю об этом, выражаю банальность в искусстве. И в жизни банальности хватает. Я считаю, лучше рутинная повседневность, чем война. Я за банальность! У каждого свои странности, особенно их много у художников." (К. Звездочетов)

"Раньше бедное не было качеством, это было органичное искусство в андеграундной среде. Каждый делал что-то на коленке, сидя на кухне. Конфликт бедного искусства и буржуазного возник недавно. Мне легче работать с бедными материалами. Я постоянно сталкиваюсь с тем, что надо делать быстро, коротко. Приглашают, дают залы, пять дней на монтаж. За четыре-пять дней надо покрывать большие пространства и высказываться по максимуму. Я делаю, потом все выбрасываю - негде хранить. Это и есть требования времени. " (В.Кошляков)

"Мне хотелось выразить слово, как бы, еще ненаписанное, слово, над которым мы еще думаем, слово, которое само в пространстве живет, оно еще не прикрепилось к поверхности: к бумаге или к чему-то, на чем оно может быть написано. Поэтому оно, как бы, между нашим сознанием - внутри нашей головы - и внешним миром. Оно где-то вот здесь движется. Именно его движение, его связи с внешним пространством – это мне очень важно. А почему буквы такие элементарные – печатные – потому, что это слово еще не нашло своего выражения. Это еще как бы «болванки» букв. Самые примитивные, самые простые формы, которые потом, когда слово будет написано, прикрепится к плоскости, оно найдет свою форму. Каждая буква будет уже каким-то образом украшаться, декорироваться и проч. А здесь это в1е не декорировано. Это пока еще живое движение слова." (Эрик Булатов)

«Когда мы начинали в 1994 году, мир, по крайней мере в России, был жестким и неприглядным, опасным и тяжелым - депрессивным. И искусство было такое же – тяжелое, депрессивное... А мы решили, не стесняясь, писать новый рай... Так что позитивность – это одна из опций нашего проекта». (В. Дубоссарский)
| перейти в дневник
Гуманизм призывает к построению более гуманного общества посредством этики, основанной на человеческих и других естественных ценностях, в духе разума и свободного поиска, за счёт использования человеческих способностей
Современный гуманизм представляет собой многообразные идейные движения, процесс организационного оформления которых начался в период между двумя мировыми войнами и интенсивно продолжается в наши дни. Понятие «гуманизм» как определение собственных взглядов на жизнь применяют агностики, свободомыслящие, рационалисты, атеисты, участники этических обществ

Гума́нность (лат. humanus — человечный) — любовь, внимание к человеку, уважение к человеческой личности; доброе отношение ко всему живому[1]; человечность, человеколюбие. Система установок личности по отношению к человеку, группе, живому существу, обусловленная нравственными нормами и ценностями, представленная в сознании переживаниями сострадания и сорадования и реализуемая в общении и деятельности в актах содействия, помощи[2].
Антоним гуманности — жестокость[3].
В узком смысле гуманность — стремление не причинять страданий человеку насколько это возможно.
В жизненном и психологическом смысле человечность как качество и существенное свойство человека включает в себя:
альтруизм (доброту);
нравственность как совокупность жизненных правил поведения, реализующих альтруизм и подавляющих эгоизм;
волю, как душевную силу, реализующую альтруистическое и нравственное поведение в борьбе с собственным и чужим эгоизмом (см. воля (психология) и воля (философия)).
Без каждой из этих составляющих — альтруизма, нравственности и силы воли — человечность немыслима и существовать в действии, в действительности, как реальная и действительная человечность не может.

ЧЕРТЫ ЛИЧНОСТИ_СМОТРЕТЬ!!!
| перейти в дневник
Моё первое впечатление от Башлачёва было очень сильным. Столкновение с человеком, в котором от природы есть дар и который умеет им пользоваться, производит впечатление, будто заглянул в горящую печку. Этот внутренний жар, захлёбывающийся поток всегда действует сильно на кого бы то ни было, не может не действовать. Этот самый дар, Божий дар, есть у всех, просто один из ста тысяч доводит его до ума. Башлачёв его почти доводил, хотя он так и не смог с ним, по-моему, справиться до конца технически. Его поток очень клокочущий, очень неровный.

Он принципиально был непрофессионалом. Сидел несколько месяцев у Липницкого, пытался записать что-то, но так и не получилось. Вернее, что-то получилось, но не то, не совсем то. Потому что, когда он ровный, он сам себе неинтересен. Вот оттого он и был уникальной фигурой, не вписывался даже в те рамки, в которых творил, всё равно из них вылезая.

Честно говоря, много его я слушать не мог. С ужасом думаю сейчас о том, что нужно было воспринимать всё это как сокровище, а я как-то уж очень спокойно относился. У него ведь были даже не песни, а целые спектакли. Ему приходило очень многое. Как будто он выпросил у Бога больше, чем смог поднять. Такое ощущение от него у меня и осталось: он просил у Бога, и Бог дал ему много и сразу. Может быть, вот это он и не смог переработать, обрести внутреннюю гармонию. Хотя последние два года, когда появилась Настя Рахлина, он производил на меня впечатление человека, радующегося жизни.

[cокращено]
| перейти в дневник
Если художник раздобылся подводной лодкой, но при этом он НЕ Александр Пономарев, то мы, скорее всего, в это просто не поверим, ведь только капитан артистического подводного флота вызывает плотную ассоциацию и с морем, и с искусством одновременно. Наша любопытствующая команда Dart magazine категорически напросилась в мастерскую к художнику-моряку Александру Пономареву. И убедилась в том, что, если обычный человек состоит из воды только на 90 процентов, то человек-стихия на все 100.
Александр Пономарев один из самых известных современных русских художником. Его работы находятся во всех главных музеях мира, от Парижа до Токио. Александр впервую очередь известен акциями с подводными лодками под общим названием "Утилизация стай" , куда входят такие проекты , как "Северный след Леонардо"/ " The Northern Trace of Leonardo" (акция - обьект, Баренцево море, Северный ледовитый океан, 1996), "Субтициано" / Subtiziano (53-я Международная биеннале, Венеция, 2009) и другие..

D.: Александр, почему именно морская тематика проходит главной линией через все ваше творчество?

Море и искусство интересовали меня с самого юного возраста одинаково сильно. Это две моих страсти. Я учился и в художественной школе, и в Одесском высшем инженерно-морском училище. В морских рейсах я никогда не выпускал из рук карандаш.

D.: Почему военная служба на флоте особенно выделяется и считается более сложной?

А. П.: Всё, что связанно с морем, с техникой, с кораблями - как подводными, так и парусными - требует от человека знания, умения и образования. Подводная лодка - это повышенная опасность, это замкнутое пространство, в котором находишься длительное время в одном коллективе.

D.: Чему Вас научило море? Как оно повлияло на Вас как на личность?

А.П.: Во-первых, научило ценить дружбу, честность. Ведь все мы находились на одном корыте, и если какой-нибудь человек не будет работать, как положено, он будет обузой для всей команды. Такие люди сразу отсеиваются. Есть простые вещи, понятные всем. У нас моряков всё просто: врать нельзя, говоришь, что сделаешь – должен делать, если нужно бороться со штормом – мы все вместе боремся.
Для меня море и искусство тесно связаны. Море, как и искусство, одна из самых древних областей деятельности человека. Если бы не было моря и мореплавания, не было бы и цивилизации.
К примеру если брать Венецию, то море и искусство стоят тут совсем близко. Первые католические соборы строили кораблестроители. «Неф» означает в переводе с латинского языка корабль. Но не только католические соборы наполнены морской символикой, но и древнерусские.

D.: Расскажите о проекте 2007 года на Festival d’Automne a` Paris.

А. П.: Этот проект 2007 года очень важен для меня, и, как оказалось, для Франции тоже(смеется). Моя задача как художника – это создание особой художественной реальности. Мой проект «Параллельная вертикаль» в церкви Cан-Луис Салпетриер (центральный проект Festival d’Automne a` Paris 2007) и был для меня одним из таких опытов. Я построил сорокаметровый объект – гигантский перископом, и каждый зритель мог в него видеть окрестности Парижа с высоты птичьего полета, мог расширить свое представление о городе, посмотреть на него с другого ракурса. А потом как бы «подарить» «свой взгляд. Людям,находящимся в палатах и помещениях прилегающего госпиталя Салпетриер,куда в режими реального времени по специальному телеканалу транслировалось изображение окуляра перископа.

D.: Расскажите про ваш Венецианский проект 2007 года.

А. П.: В 2007 было 3 очень важные для меня инсталляции: «Волна/ Душ/ Дворники», занимали целый этаж выставочного павильона. Центральная инсталляция называлась «Волна» («Далай»). Далай (Океан в переводе с тибетского языка) понимаемый как объединяющий Мир ,Целое, некий символ, стоящий у эпицентра, у ядра моего понимания искусства. Инсталляция представляет собой двенадцатиметровый тоннель, внутри которого переодически возникает синусоидальная реальная волна, вызываемая виртуальным дунавением с экрана. Инсталляция «Душ» - это кабина из мониторов, из которых мощными струями льется бесконечный поток информации, который невозможно остановить. Но можно переключать каналы – и это, своего рода демонстрация иллюзорности свободы выбора человека.

D.: Что для Вас означает понятие «свобода»?

А. П.: Знаете, как сказал Карл Маркс? «Свобода – это осознанная необходимость». И, правда: в подвале осознанно посидел, поработал, потом вышел на улицу и ощутил природу, жизнь. В буддизме похожий принцип понятия свободы –стремление от рабства к «нирване», ты осознаешь себя как человека. Декарт понимал свободного человека, как человека, прежде всего, способного осознано действовать. Важно понять, что если ты по отношению к миру свободен, и мир перед тобой открыт, то это еще не значит, что мир тебя не задавит. Если ты будешь внимателен, «бдителен» по отношению к миру, тогда ты будешь по-настоящему свободен.


D.: Вас так много связывает с Венецией, Вы дважды принимали участие в Венецианском биеннале. Венеция сейчас, по оценке специалистов, находится на грани катастрофы и разрушения. Какое будущее ждет этот прекрасный город?

А. П.: Как раз одна из возможных трактовок концепции проекта «СубТициано»(всплытие подводной лодки в Грандканале в 2009 г) в том, что Венеция – в какото смысле -это тоже подводная лодка. Проблемы Венеции – это те же проблемы подводной лодки, проблемы всплытия и погружения, просто они во времени развернуты по-другому. Венеция погружается в воду – а это уже проблема всего человечества. Этим необходимо заниматься и разрабатывать пути решения. Мы, члены команды артистического флота, художественными действиями помимо всего привлекаем внимание общественности к проблеме, а не просто «дурака валяем», плавая на подводных лодках по каналам. Другая трактовка этого проекта и проекта «Утилизация стай» – это антивоенная концепция. Леонардо да Винчи, которому принадлежит идея конструкции подводной лодки, зашифровал свои записи, так как предполагал ее использование в военных целях. Я же пытаюсь возвратить облику подводной лодки ее изначальный мирный, созидательный характер.

D.: Вы 7 лет «ходили» в море, это Ваша страсть. Вы путешествуете по морю сейчас?

А. П.: Моя деятельность как художника дала мне возможность, как я и предполагал, остаться моряком и путешествовать уже совсем в другом качестве. Я периодически выхожу в море с моими друзьями-океанологами на научных судах и в мировом океане реализовал некоторые художественные акции. За последние годы я много где путешествовал, в том числе в Антарктиду через Атлантику и пролив Дрейка. Инсталляции которые я сделал после путешествия были показаны на первом Московском биеннале. Так что я от плавания никогда не отказывался.

D.: Вы, наверное, уже побывали практически везде на планете Земля. Хотели бы Вы расширить географию и полететь, например, на другую планету?

А. П.: А почему бы и нет? Хотя художнику и не обязательно путешествовать. На самом деле, он может в мастерской сидеть, никуда не выходить и при этом быть великолепным автором, путешествуя в глубины и космос своего подсознания. Каждый человек всё открывает для себя сам, у каждого «своя» Земля. Мне же необходимо путешествовать, меня это будоражит.

D.: Сейчас обретает особое место в мире такое понятие как «космополит». Вы считаете себя таковым? Человеком мира?

А. П.: Конечно, но для того чтоб быть человеком мира – нужно все равно иметь родину. Это пафосно звучит, но мы здесь родились, мы слушали наши сказки. Я не смог бы просто взять и начать жить за границей. Родной язык, литература, друзья, родители, предки, могилы - это не просто так, не пустой звук. Это важно для любого человека. Всё требует длительного периода адаптации. Но при этом, закрытых стран для меня не существует, я не терплю любые националистические проявления. Это так распространено, к сожалению, и люди совершенно не понимают, что от этого всё зло и происходит – и война и терроризм. Есть люди плохие и хорошие – всего две нации существует, больше нет.
И для того, чтоб бороться с национализмом – нужно путешествовать, если ты путешествуешь с открытым сердцем – тогда и другие люди тебя будут так же воспринимать. И новое поколение должно к этому стремиться, стремиться быть открытыми миру.

D.: В России не развиты ни арт рынок, ни модная индустрия. В искусстве мы тянемся за западом, многие художники уезжают. Молодому поколению творцов- патриотов придется несладко, как Вы считаете?

А. П.: Да, это так, придется много трудиться и много вкладывать. Но зато тут такое большое пространство для творчества, здесь можно стать суперзвездой. Здесь практически нет конкуренции, а значит можно развивать свою линию в творчестве, тут подлинная свобода.


D.: Вы где-нибудь преподаете? Общаетесь со студентами, молодыми авторами?

А. П.: Меня зовут на мастер-классы, я с удовольствием рассказываю об искусстве тем, кто интересуется. Я не преподаю, но являюсь одним из создателей Школы современного искусства, она сейчас работает при Музее современного искусства. Мы когда-то придумали ее, чтоб устранить прорехи в профессиональном образовании, чтоб адаптировать художника, чтоб поставить проблематику, связанную с особенностью проектной деятельности. А главное чтобы молодое поколение понимало ,что самая лучшая профессия на земле-Художник.

D.: Александр, спасибо Вам большое за гостеприимность и за такое интересное общение!
| перейти в дневник
Выставка Андрея Бартенева Андрей Бартенев - ураган и тайфун эмоций. До засоса сердечного, как говаривал Петров-Водкин. Искусство его не только о счастье без границ, как принято думать. Оно - сложнейшая рефлексия о мире, созидании и разрушении на тончайшем нейрохирургическом уровне. И в то же время -- клокочущая стихия телесной явленности. Когда мы с Яном Тамковичем Ян Тамкович вышли на улицу - впечатление, что с мира смыли краски. Куратор Оля Ольга Свиблова сопоставила Бартенева с Луиз Буржуа. Согласен с Яном, что сопоставлять Андрея с кем-то не совсем точно. Куратор Василий Василий Церетели просто герой, ибо к выставке возродили работы 90-х - начала 2000х. Они - портал в безумную ту эпоху. Работы Бартенева иногда интересно наблюдать на просвет с изнанки инсталляций - калейдоскоп прекрасных чепуховин, которые в целом собираются во что-то феноменально значимое для культурной памяти. Андрей познакомил с Эндрю Логаном. Пообщались о сути хэппенинга вообще и миссии художника Бартенева в частности. Удача, что с Яном смотрели выставку в компании пяти прекрасных человек на весь музей). Рад, что удалось поучаствовать в каталоге, который вышел точным оммажем изданиям формата "Птюч"; одновременно - совершенно новый и с богатейшим альбомом)))
| перейти в дневник

папа Саша..

Говоря об Александре Пономарёве, нельзя разделить художника и моряка. О том, что дает ему море - а многие работы он создает в экспедициях - он делает рисунки, рассказывает, расписывая старые корабли или осуществляя акции, например, привязав себя к носу научного судна, вышедшего в океан, как было в «Баффиновой фигуре». Он - один из востребованных в Европе российских авторов - сейчас его работы показывают в Центре Помпиду на выставке современного рисунка Donation Guerlain, недавно в венском Музее Леопольда прошла выставка «Облака», где среди работ Мунка и Тернера была документация акции Пономарёва. Еще он пишет стихи - впрочем, пишет он их с юности, но на публике стал читать не так давно. Ему советуют издавать книжку, он обещает. О том, что одна из следующих его выставок будет посвящена потерпевшему крушение судну Costa Concordia, об открытии павильона Антарктиды в Венеции, о связи с традицией и о рождении поэтических образов Александр Пономарёв рассказал корреспонденту «НГ» Дарье Курдюковой.


- Правда, что вы планируете выставку о затонувшем судне Costa Concordia?

- Правда. Я был летом на острове Джилио, где на рифах лежит перевернутая Costa. Плавал вокруг нее на старой лигурийской лодке с табличкой «Vada a Bordo» («Вернись на борт» - «НГ») на груди и призывал всех капитанов мира вернуться на борт и управлять своими тонущими кораблями. Выдающийся историк авангарда Джон Боулт в статье в ARTnews пятнадцать лет назад назвал мои тогдашние мои артистические действия на кладбищах кораблей в БалтийскеWreck Art (искусство кораблекрушения), и это по-прежнему важная сторона моих художественных интересов. Тогда я расписывал ржавые, никому уже не нужные обломки кораблей, художественным жестом возвращая их в план культуры. Сейчас я готовлю выставку о жизни, смерти, долге, экипаже и капитане в самом широком смысле. Выставка скорее всего состоится в Тоскане, под небом которой разворачивалось немало подобных драм и историй. Вот и мой знакомый флорентийский режиссер говорил мне, когда мы смотрели предполагаемое пространство для выставки: «Хочу фильм снять о тебе. Художественный». - «Художественный?.. Каким образом?». А он отвечает: «Понимаешь, мне нужны истории». Так вот, историй у меня сколько угодно.

- У вас много европейских выставок, а что вообще нужно делать современному российскому искусству, чтобы о себе заявлять в мире? Ну, скажем, худрук ГЦСИ Леонид Бажанов говорил как-то, что хорошо бы, чтобы Минкульт поддерживал наших художников не только на Венецианской биеннале, но и на других международных смотрах…

- Я много об этом говорил и, честно говоря, не хочется опять сводить к этому беседу. Но все же. Мой опыт подсказывает, что самая большая проблема наших художников в том, что мы привыкли надеяться на местную ситуацию и институции. Современное западное искусство, возникшее в 1960-х, существовало в обществах, где допускались разные идеи. А наше общество еще только уходит от господства одной идеи. Здесь нужно четко разделять искусство как деятельность, связанную с потребностью человека конструировать смыслы (мы сейчас этого не касаемся), - и искусство как сферу, связанную с институциями, рынком, властью. В сфере искусства действуют механизмы, сходные с механизмами политики, и сфера эта у нас неразвита, как, впрочем, и все общество в целом. А мы все ждем какой-то поддержки! И мне, например, кажется, что я молодой - у меня все время все только начинается. Государство это очень стимулирует: потерпите еще, а потом все будет нормально. Сколько терпеть-то?

- Но художнику важно ведь, чтобы его слышали, а у нас «линия электропередачи» со сферой искусства как-то повреждена… Художникам могут сделать шаг навстречу? Что скажете про госзаказ?

- Леня прав, и если государство пойдет на это, результаты не разочаруют. Заказ существовал всегда. Кстати, Микеланджело ведь никак не мог получить гонорар от папы за купол Сикстинской капеллы… Мне уже смешно, когда некоторые деятели принимают слишком независимый вид. И что касается модного сейчас левого дискурса, это абсолютно продаваемая история. Наша, да и мировая социальная, информационная витрина очень часто украшается левым дискурсом, это удобно, привлекает молодежь - но это тоже стало своеобразным общественным дизайном. А госзаказ - не политическое решение, кого поддерживать, а формирование условий для поддержки всех. И это примета развития, и демократии в том числе. А у нас пока - Салтыков-Щедрин. Одни и те же чиновники ставили скульптуры Зураба Церетели, а когда ситуация поменялась, они же заговорили, что это ужасно. Одни деньги дали на музей современного искусства, они и отняли. Двуличности не переношу!


- Если говорить о современном искусстве в России, в этом году много обсуждался перенос строительства ГЦСИ на Ходынку. Для государства, помимо не лучших исторических аллюзий, это снижает имиджевый фактор - искусство уносят на окраину…

- В своей долгой биографии я несколько раз тяжело, но успешно взаимодействовал с государством. Я выиграл конкурс и исполнял госзаказ - российский павильон на всемирной выставке Экспо-98, который вошел тогда в пятерку лучших. Во Франции по приглашению Министерства культуры построил в соборе Салпетриер огромный перископ на Парижском осеннем фестивале в 2007-м. Поэтому после того, что произошло с проектом ГЦСИ, я понял: в период моей активной деятельности своих работ в новых залах мне не увидеть. Проект, который предлагался, мне не во всем нравился, но концепция была утверждена вместе с финансированием, так что сейчас ситуация неприличная, а все эти обсуждения были с элементами водевиля. Что касается переноса на Ходынку, это, конечно, тоже вариант. Город развивается, и Ходынка через некоторое время станет местом, куда нужно привлекать людей, да видимо, и музей не будет вызывать там общественного недовольства. Но подход к проектированию, положение архитектурного "подчинения" торговому центру, организация конкурса и прочие "загогулины" вокруг проекта, - все говорит о том, что излишняя политическая дальнозоркость в советском духе приведет к знакомому результату. Будут строить долго, очень!

Вообще-то в мире современному искусству дают хорошие площадки в центре, там строят модные архитекторы, это меняет ситуацию с городской средой, с досугом, с образованием… У нас нет таких музеев - нам бы быстро наверстывать надо. А наши начальники вдруг патриотические песни запели, и для нас вроде, вроде мы услышать это должны. Вроде мы не совсем соответствуем их задачам опять. Я знаю патриотических песен больше, чем все мои ровесники, в этом я хороший эксперт, вот сейчас мы сядем, и я всю ночь могу петь про войну. И если кто-то из нового идеологического отдела сядет со мной и меня перепоет, я готов выплатить ему серьезный гонорар. Патриотизм - не предмет приватизации, слава богу, и я - современный художник и патриот - и делать из меня врага отечества никому не позволю.

- Кстати, насчет патриотизма - вас можно назвать патриотом Антарктиды. Вы же хотели сделать там биеннале современного искусства, а в Венеции, для ее биеннальных смотров, открыть павильон Антарктиды. Как там все продвигается?

- Это точно! Ее необозримые чистые просторы всегда будоражат мое воображение. С трудом, но я двигаюсь к осуществлению своей давнишней мечты - биеннале современного искусства в Антарктиде. Когда об этом слышат, нас все поддерживают, у нас так: "Ого, супер!", на Западе: "Вау!" Ну, а дальше, естественно, уже проблемы, политика и т.д. И патриотизм этого проекта не в том, что, мол, наш континент, и никому не отдадим, а как раз в том, что мы предлагаем международный проект с общечеловеческими принципами, современный, радикальный и при этом на российской платформе (наши научные суда, идея и организация), ведь мы океанская держава с высоким уровнем науки и современной культуры. Потоньше, поизящнее, без грубой силы! Еще благодаря дружбе с филантропом и коллекционером Андреем Чеглаковым со следующего года я открываю павильон Антарктиды на биеннале в Венеции. Он расположен на Гранд-канале в районе Сан-Тома, и первая выставка во время архитектурной биеннале будет посвящена исследованию архитектурных характеристик международных научных станций в Антарктике, ведь если посмотреть на карту, полярные станции чем-то смахивают на павильоны стран-участниц выставки в Венеции. Наши партнеры в Великобритании, Австрии и Франции поддерживают эту идею. И дальше я буду делать выставки и на архитектурной, и на художественной биеннале, и между двумя этими главными венецианскими форумами. Так что всех «отморозков» (в хорошем смысле этого слова!) приглашаю к сотрудничеству.

- В Вене, в Музее Леопольда, недавно прошла выставка «Облака», вы были единственным там художником из России в компании, например, с Моне и Тернером. Что значит классическая традиция для современного художника?

- Я лежал в Швейцарии в больнице, смотрел после операции в окно на облака, и вдруг мне позвонили и пригласили участвовать в выставке «Облака». Сначала я даже не понял, думал шутка. Но услышав список участников, мгновенно согласился. Эта выставка сделана на границе науки, искусства, политики. Костяк ее составляют классики - Моне, Ван Гог, Каспар Давид Фридрих, Сезанн, Тернер, Кифер, Картье-Брессон, Мунк справа от меня висел.

- А слева?

- Уорхол. Я показывал видео моей акции «Майя. Потерянный остров» в Баренцевом море. Я еще только оклемывался после болезни, и мне нужно было самоидентификацию восстановить, так что выставка была для меня важна во многих отношениях. Ну, вот начало стихотворения, которое я тогда написал - так иногда проще рассказать:

Чудесный горизонт не пуст вдали от моряка,

Попал в историю искусств я через облака,

Вдруг оказалось, что теперь я на одной стене

И в небо вскидываю взгляд с Ван Гогом и Моне <…>

А заканчивается оно так:

Все надышались облаков.

Да повезло и мне - к тебе сквозь пелену веков

В безмерной тишине, в такой блатной компании

Несусь по небу я

На островке с названием «Моя иллюзия».

Майя в переводе - «иллюзия». Остров исчезает на время! Это был перформанс с Северным флотом, срежессированный художником. Вообще, успех для художника, конечно, - иллюзия, правда, она дает возможность идти вперед, чувствовать осмысленность того, что ты делаешь. Иногда меня называют романтиком, я не очень соглашаюсь. Конечно, романтические подходы во мне живут, но мое отношение к жизни - из XXI века. В этом смысле я впитываю традиции и романтизма, и авангарда, и концептуализма, и абстракционизма, и радикальных тенденций. И если мои работы висят рядом с «Криком» Мунка и со съемками атомных взрывов, наверное, в чем-то и я попал в десятку. Пускай призрачная, но появляется уверенность, что путь, которым ты идешь, встречаясь с разными фактами, и набрасывая на них сетку координат - правильный. Связь с традицией, конечно, важна. Меня, например, любят называть маринистом, это и неправда, и правда. Современные тенденции снимают прежние парадигмы и формируют другие системы взглядов. Конечно, морской офицер Боголюбов - художник моей традиции. Моряк и отец конструктивизма Татлин – моя традиция. Но традиция - это способность впитать сделанное и заглянуть вперед.

- А мне кажется, традиция – как на венецианской биеннальной выставке «Трудности перевода», в которой вы участвовали, - вопрос перевода смыслов для разных аудиторий и контекстов…

- Абсолютно. Меняется политическая и социальная ситуация, и то, что казалось радикальным жестом, оказывается банальностью – и наоборот. И ментальность разных культур разная. Политические высказывания переводятся легче, поэтому западной традиции легко воспринимать соц-артистов. Есть художники, которым нужен двойной перевод. Для меня «трудности перевода» в том, чтобы попытаться перевести язык природы на человеческий посредством языка искусства. Я бы хотел понимать тот Мир, который говорит с нами, когда метеориты падают в Челябинске, и мы понимаем, что наша жизнь – ничто перед реальностью Космоса.


- Есть междисциплинарный подход к искусству. Есть, например, сближение науки и искусства в science art. А есть, скажем, режиссер и художник Ян Фабр. Ира Корина, по образованию театральный художник, сказала, что современному художнику очень важно иметь базу, образование, пусть из другой сферы. Вы – моряк, что это дает?

- Коль скоро про науку, я учился в аспирантуре, хотя диссертацию не защитил. Но все равно сейчас я участвую в экспедициях Института океанологии как художник. Например, видео «Баффинова фигура» сделано в такой экспедиции.

- Как произошел переход, и вы, получив специальность моряка дальнего плавания и командира торпедного отсека подводной лодки, поняли, что будете заниматься искусством?

- Скорее, сначала я стал художником. Художественная школа, пленэры, история искусства, любовь к морю и тяга к путешествиям, фехтование, «Три мушкетера», танцы, плавание плюс музыкальная школа и скрипка - это мое детство. По-моему, у меня с детства взгляд художника. В художественной школе я занимался восемь лет и до сих пор дружу с педагогами. А морская карьера дала жизненную ткань, то что художнику на мой взгляд так же необходимо. Почему в современном искусстве много людей с разным образованием? Потому что нужно острое высказывание, небанальные ракурсы. Междисциплинарные исследования сейчас самые продуктивные. И в моих работах иногда используются научные знаки, часто сложные технологически, и в то же время есть элементы акционизма или театральности. Но все-таки на первом месте образ.

- Мне интересно сближение изобразительного искусства с другими видами искусства, но…

- Не люблю, когда это становится модой.

- Да, идешь на Ночь музеев - а в программе везде перформанс и концерт, только имена разные. От мультижанровости институции двигаются к унификации… Если так пойдет, мне кажется, все упрется в тупик. Не хочется никого ругать…

- Вот я, например, с удивлением прочитал в одной из рецензий на выставку «Подъемная сила», которую я летом курировал на «Платформе», что замечательный Кирилл Серебренников предложил подумать художникам о теме полета. Это неправда. Я сразу сказал, что в фойе театра не выставляюсь. Мне, конечно, интересно услышать свои стихи в исполнении профессиональных актеров, но выставка должна быть выставкой. Или серьезно, или не надо. Получилось, кстати, все хорошо, люди там хорошие, и сотрудничать с ними эффективно.

К сожалению, сейчас, как с парками, вроде все правильно, но как-то слишком уж много дискотеки, этаких украшений, и не очень много выразительности. Художников-то понять можно. Я и сам, когда денег не было, свадьбы делал. Быстро придумал, деньги получил и пошел в свой подвал делать то, что никому не нужно. Тенденция сейчас такая.

- Вы из-за этого не хотите, чтобы ваши работы вышли в городское пространство?

- Да нет, хочу, конечно. Но у нас еще очень сложно что-то реализовать. Очень много раз такого рода работа начиналась, но никогда не приводила к хорошему результату. Однажды мы сидели, обсуждали, я придумал объект с водой, а мне отвечают - мы в восторге, но надо быстро, ко Дню города успеть, поэтому мы ищем что-то попроще. Ну вот из дома выхожу, бульвары отремонтировали - велосипеды стоят, солнечные батареи над ними, а под ними бомжи с Курского живут. А за каждым из них свой мир, судьба, и художник видит все сразу, и это все - моя Россия.

- Междисциплинарность у вас - это и стихи…

- Междисциплинарность для меня, скорее, носит цвет Кватроченто - ну, не по пафосу, а по сути, когда неважно было, человек ученый или художник, или столяр, или поэт. Как мне говорит умная Оля Свиблова - «ты уже стал одним из брендов российского современного искусства». Я смеюсь, но понимаю, что это позволяет реализовать некоторые наработки. С другой стороны, когда на тебе стоит какая-то печать, тяжело из этого состояния вырываться. Стихи - скорее, оружие такого прорыва. Я всегда писал стихи, песни, которые кстати, на разных флотах их поют. Просто есть радость от того, что ты можешь самовыражаться и так, хотя поэтом в полной мере я себя не считаю.

- Всеволод Некрасов же ценил вас.

- Да, он меня хвалил и поддерживал, и это было огромной радостью, потому что он гениальный поэт, он развивал русский язык. Его критика и поддержка - кстати, и в изобразительном искусстве - были для меня одними из главных наряду с поддержкой Эрика Булатова, Джона Боулта и Франциско Инфанте.

- Кажется, Ольга Свиблова говорила, что если бы вы не стали художником, то были бы поэтом?

- Ну, не знаю, стал ли бы я поэтом. Я давно пишу, просто в последнее время в связи с жизненными испытаниями в стихах появилось какое-то качество, которое позволяет мне их публично читать. Мое простое к ним отношение немного трансформировалось, может, это связано с возрастом, но некоторые вещи проще говорить стихами.

- Чем визуально?

- Нет, визуальное - это моя жизнь, это все. Но если писать тексты, предлагать концепции - не всегда в описании есть точное содержание. А всегда для выставки, например, требуют концепцию - да лучше, чтоб птичьим языком, с дискурсами и симулякрами. А когда человек переживает мир, отношения, политику, дружбу - это следы, которые остаются и выражаются стихами лучше.

- Как у вас же написано - «это главное из искусств - разговаривать так с дождем».

- Но вообще к похвалам надо относиться спокойно, как к любым оценкам. Меня это может сдвинуть с точки равновесия, но ненадолго, поскольку к сути не имеет отношения. Уорхол говорил, что только считает, сколько строчек про него написано, а плохо или хорошо, неважно. Многие мои стихотворения в итоге не столько про мои работы, сколько про мятущегося художника. И мои рисунки, инсталляции и стихи - это, по сути, одно произведение. Когда-то я очень увлекался китайским искусством, Ши Тао люблю, читал постоянно его «Беседы о живописи монаха Горькая тыква». Китайские древние мастера считали, что нужно избегать медлительности и сложности, «кисть должна скользить по бумаге подобно молнии». Думать надо сейчас, а когда делаешь - надо чувствовать, тогда ты «бдительнее». И стихи в таком состоянии приходят. Например, «Разговор с дождем» возник из злости на то, как банально некоторые кураторы формируют некие дискурсы, а ведь стихотворение о том, что «не все еще сказано», художник через себя все пропускает, задачи его шире, надо же научиться с дождем говорить… Дождик пошел, и вдруг раз-раз, и начало происходить - вдруг появился образ слепого пилота, и я вспомнил Пикассо, который говорил, что художникам надо, как щеглам, выкалывать глаза, чтобы они лучше пели. Я ведь никак не мог понять, что он имел в виду. И вдруг понял. Точно. Я вышел на улицу, в ночную Венецию, когда никого не было, и стали приходить слова, тебя просто накрывает какая-то волна - как оргазм. Потом это остывает. Но ты должен сохранить то, что чувствовал, ритмику.

- Пульс…

- Точно. А потом уже ты думаешь, ну как это все появляется?.. Эйнштейн, будучи величайшим ученым, говорил, что можно жить двумя способами: считая, что никакой тайны нет, или с ощущением тайны. Для меня - второе.

- Не страшно, что способность раскрываться перед другими людьми, перед зрителями, может когда-нибудь уйти?

- Все может быть. Но нельзя жить страхом - ни художнику, ни человеку. Я знаю очень много талантливых людей, у которых начинается ступор, который называется гордыней (ему кажется, что он выше, а окажется вдруг ниже ожиданий). Они зацикливаются, и тогда уже лучше ничего не надо. Это странно, и это грех.

- Это гордыня? Не тщеславие?

- Ну, тщеславие - более слабая категория. А гордыня - грех, в католической иерархии вообще первый. Но здесь нужно разделять два вектора. Художник без амбиций быть не может, и любят его за это. Как говорил Георгий Щедровицкий, нужно окаянство. А если начинаешь думать, что скажут - конец. Мы все - одинаковые в правах люди, никто не может сказать, что не получилось. Только художник знает об этом.
| перейти в дневник

про жизнелюбие и трудоспособность

Художница Ирина Полин (1971–2015) прожила как минимум лишь половину того количества лет, которое ей причиталось пропорционально ее невероятному жизнелюбию и всепоглощающей энергии. 27 августа этого года после долгой болезни Ирина скончалась. Ей было 44 года. Авраам Линкольн говорил, что «в конце концов, неважно, сколько дней было в вашей жизни. Важно, сколько жизни было в ваших днях». В случае Полин я бы даже сказала: не сколько жизни, а сколько жизней. Вчера Ира отплясывала в Монако, сегодня она стояла перед своими работами на ярмарке Paris Photo; вечером она допоздна выпивала и хохотала с друзьями, а ранним утром, пока все усталые отсыпались, Ира со свежим румянцем уже крепко держала в руках фотокамеру у себя в мастерской. Ее друзья и сокурсники по МХУ имени 1905 года вспоминают в прощальных письмах: «Ее смех, разносящийся по огромным пустым коридорам доперестроечного еще, с сухим и казарменным налетом, МХУ памяти 1905 года, уже тогда стал легендой. Все ее знали и узнавали этот ее смех», — пишет Катя Каменева. Ира обладала свойством супергероя — она была в нескольких местах одновременно, будто жизней у нее, как языков, на которых она свободно говорила, было, по крайней мере, пять. Родившись в Москве и закончив МХУ памяти 1905 года, в 1991 году Ирина вышла замуж и уехала жить в Швейцарию. Антон Черняк: «Но часто приезжала в Москву либо с выставками, либо просто повидать родных и друзей. Каждый ее приезд был фееричным и запоминался надолго. Каждый новый приезд ожидался с нетерпением». В Люцерне Ирина отучилась в Высшей школе визуальных искусств, и, как Полин сама отмечала: «До отъезда я умела хорошо рисовать, художницей же я стала в Швейцарии».

Иван Разумов: «Пока мы, оставшиеся здесь, ее старые соученики, не успели из песочницы вылезти, она буквально за несколько лет уже сделала себе блестящую карьеру, собрав все мыслимые швейцарские призы и премии в области дизайна и фотографии. Ира работала очень много, быстро и качественно».

Благодаря невероятной трудоспособности и таланту Полин много и успешно выставлялась, была участником многих международных ярмарок и призером фотопремий кантона Берн и Selection Zurich. Дина Ким: «Ирка всегда была и останется “самая-самая”. Не просто отличница и красавица, а чемпионка всего и всегда».

Используя в своих работах «женский» материал: кукол Барби, тряпочки, цветы, фарфоровые статуэтки и посуду, — Полин выстраивала довольно жесткие, точные, наглые композиции. Она работала в том пространстве, где трагедия еще не случилась, но предметы и чувства находятся на грани падения, срыва. «Все стеклянное и фарфоровое, и все непонятно как держится и вот-вот рухнет. Это работа не про вещи, она про нашу жизнь», — объясняла Ира. Художница оставила огромное творческое наследие: фотографии, палитрой напоминающие живопись, изначально строились как инсталляции, а запоминались своей кинематографичностью. Хрупкость посуды и хрупкость памяти (серия Common Memory) напоминали иоселианевских «Фаворитов Луны», а композиции с ножом и джемом, кровью капающим с Барби, — сцены в духе Тарантино. «В моих инсталляциях хрупкие предметы очень часто помещены в необычные для них ситуации и условия. Это про страх, про хрупкость бытия. Одно звено только вынь, и все разрушится», — говорила Полин. Ира сама была хрупкой и тонкой женщиной. Но то, как она боролась с болезнью, продолжая смеяться и танцевать до самого конца, стало примером удивительной, воистину исПОЛИНской силы характера, несгибаемой воли, достоинства и бесстрашия. Денис Салаутин: «До последнего момента никто ничего не знал. Иришечка сделала всё правильно, я горжусь тем, что знал такого Человека. Осталось прекрасное наследие после неё, и в нём вся Ира. Искусство… она была предана ему по-настоящему».
| перейти в дневник

Петр Мамонов о смысле жизни

Петр Мамонов о смысле жизни

— Каждый встречающийся на пути человек — ангел. Он тебе помощник и встретился недаром. Он тебя или испытывает, или любит. Другого не дано. У меня был случай в молодости. Выпивали мы с приятелем, расстались поздно. Утром звоню узнать, как добрался, а мне говорят: он под электричку упал, обе ноги отрезало. Беда невыносимая, правда?
Я к нему в больницу пришел, он говорит: «Тебе хорошо, а я вот...» — и одеяло открыл, а там... ужас! Был он человеком гордым. А стал скромнейшим, веселым.
Поставил протезы, жена, четверо детей, детский писатель, счастьем залит по уши. Вот как Господь исцеляет души болезнями физическими! Возможно, не случись с человеком горя, гордился бы дальше — и засох, как корка черствая. Таков труднопереносимый, но самый близкий путь к очищению духовному. Нужно каждую минуту поучаться, каждую минуту думать, что сказать. И созидать, созидать, созидать.
Жизнь порой бьет, но эти удары — лекарство. «Наказание» — от слова «наказ». А наказ — это урок, учение. Господь нас учит, как отец заботливый. Ставит маленького сына в угол, чтобы он в следующий раз не делал плохого. Дитя рвется, а отец держит его за руку, чтобы под трамвай не попал. Так и Бог. Искушения — это экзамен. А экзамен зачем? Чтобы его сдать. В этих испытаниях мы становимся все чище и чище. Золото в огне жгут, чтобы оно стало чистым. Так и души наши. Мы должны переносить скорби безропотно, без вопроса «за что?». Это наш путь.

Подлинный смысл жизни — любить.

— Зачем мы живем? Долгие годы я никак не отвечал на этот вопрос — бегал мимо. Был под кайфом, пил, дрался, твердил: «Я главный». А подлинный смысл жизни — любить. Это значит жертвовать, а жертвовать — это отдавать. Схема простейшая. Это не означает — ходить в церковь, ставить свечки и молиться. Смотрите: Чечня, 2002 год, восемь солдатиков стоят, один у гранаты случайно выдернул чеку, и вот она крутится. Подполковник, 55 лет, в церковь ни разу не ходил, ни одной свечки не поставил, неверующий, коммунист, четверо детей... брюхом бросился на гранату, его в куски, солдатики все живы, а командир — пулей в рай. Это жертва. Выше, чем отдать свою жизнь за другого, нет ничего на свете.
В войну все проявляется. Там все спрессовано. А в обыденной жизни размыто. Мы думаем: для хороших дел есть еще завтра, послезавтра... А если умрешь уже сегодня ночью? Что ты будешь делать в четверг, если умрешь в среду? Кажется, только вчера сидел рядом Олег Иванович Янковский, вот его курточка лежит, вот трубочка. А где сейчас Олег Иванович? Мы с ним на съемках фильма «Царь» сдружились. Много о жизни беседовали. Я и после его смерти с ним беседую. Молюсь: «Господи, помилуй и спаси его душу!» Вот что проходит туда — молитва. Поэтому, когда буду умирать, мне не надо роскошных дубовых гробов и цветов. Молитесь, ребята, за меня, потому что я прожил очень всякую жизнь.
Молитва важна и при жизни. Слово «спасибо» — «спаси Бог» — это уже молитва. Бывает, не могу очки найти, прошу Творца Вселенной: «Помоги, Господи!» — и нахожу. Отец Небесный любит нас, к нему всегда можно за помощью обратиться. Вы знаете, какое это чудо?! Cидим мы здесь с вами, такие червячки, — и можем напрямую сказать: «Господи, помилуй!» Даже маленькая просьба — запрос во Вселенную. Вот крутняк! Никакой героин рядом не лежал!
Господь не злой дядька с палкой, который, сидя на облаке, считает наши поступки, нет! Он нас любит больше, чем мама, чем все вместе взятые. И если дает какие-то скорбные обстоятельства — значит, нашей душе это надо. Вспомните свою жизнь в моменты, когда было тяжело, трудно, — вот самый кайф, вот где круто! Написалась у меня такая штучка: чем хуже условия, тем лучше коты. Вот так...

Видеть хорошее, цепляться за него — единственный продуктивный путь. Другой человек может многое делать не так, но в чем-то он обязательно хорош. Вот за эту ниточку и надо тянуть, а на дрянь не обращать внимания. Любовь — это не чувство, а действие. Не надо пылать африканскими чувствами к старухе, уступая ей место в метро. Твой поступок — тоже любовь. Любовь — это вымыть посуду вне очереди.

Каждую ночь нужно задавать себе простенький вопросик: я прожил сегодняшний день — кому-нибудь от этого было хорошо? Вот я, знаменитый крутой артист, рок-н-ролльщик, — могу с вами разговаривать так, что вы по струнке будете ходить. Но разве мне от этого лучше будет? Или вам? Одно из имен дьявола — «разделяющий». Внутренний дьявол внушает: ты прав, старик, давай всех построй! Я стараюсь таким не быть. Продвигаюсь в своей душевной работе каждый день. Комариными шажочками.
Не хочу ничем гордиться: ни своей ролью в фильме «Остров», ни стихами своими, ни песнями, — хочу с краю глядеть на все это. Мне чудо — каждый день, у меня каждый день небо разное. А один день не похож на другой. Счастье, что стал это замечать. Я очень много пропустил, мне очень жаль. Об этом я плачу, внутренне, конечно. Могло быть все чище и лучше. Один человек сказал: ты такие песни написал, потому что водку пил. Но я их написал не благодаря водке, а вопреки. С высоты своих 60 лет я говорю: нельзя терять в этой жизни ни минуты, времени мало, жизнь коротка, и в ней может быть прекрасен каждый момент. Важно утром встать и убрать вокруг. Если я проснулся в дурном настроении, не портвейн пью, а говорю: «Господи, что-то мне плохо. Я надеюсь на тебя, ничего у меня не получается». Вот это движение самое важное.
| перейти в дневник
ОСЕНЬЮ В ПУШКИНСКОМ МУЗЕЕ АЛЕКСАНДР ПОНОМАРЕВ ПРЕДСТАВИТ СВОЙ НОВЫЙ ПРОЕКТ "ВЕТРУВИАНСКИЙ ЧЕЛОВЕК"

Александр Пономарев - художник.

Сейчас я работаю над проектом для Государственного музея изобразительных искусств имени Пушкина, который будет называться «Ветрувианский человек». Не «Витрувианский», а именно «Ветрувианский человек». Одна буква изменена сознательно, потому что в своем проекте я, с одной стороны, рассуждаю о пропорциях объективного мира, а с другой стороны, я показываю свою акцию, которую я провел недалеко от Гренландии у мыса Фарвел. Там я манифестировал проблематику «Витрувианского человека» Леонардо да Винчи. Я летал в кольце ветроуказательного «колдуна» и пропускал через себя ветры всех направлений. Ведь на нашей планете нет ничего более постоянного, чем ветер. Может быть, это тяжело осознать простому обывателю, но ветровое устройство Земли как вид теплообменной системы – это достаточно постоянная вещь, основанная на глобальных законах природы. Вот именно об этом я хочу порассуждать в готовящемся проекте.

Сама эта история будет в некотором роде уникальной для Пушкинского музея, и я очень благодарен его директору, Марине Лошак за то, что она меня пригласила подумать на эту тему. Будет задействован фасад музея, там будет сделана ветровая инсталляция, а в зале Микеланджело я буду показывать документацию свой акции, некоторые свои рисунки, а также рисунки старых мастеров, так или иначе связанные с проблематикой ветра, направлений, пропорций, структур. То есть будет сделана некая попытка провести синкопы между современным и классическим искусством. У меня уже раньше были подобные проекты. Например, когда я приплыл на подводной лодке в Лувр. Такие акции с одной стороны привлекают молодое поколение, с другой стороны, снова актуализируют классическое искусство, без которого нам все равно никуда не деться.
| перейти в дневник

Органические анклавы Энрике Оливейры. Дремучие социально-культурные фантасмогории

Любое произведение искусства намеренно или подспудно всегда является носителем некого идейного, эстетического или социального посыла. О чем хотел поведать миру молодой бразильский «мастер визуальной поэтики» (как записано в его магистратурном дипломе) Энрике Оливейра (Henrique Oliveira), создатель масштабных монументальных инсталляций, в которых динамика развития формы настолько экспрессивна и энергична, что внушает чувство восхищенного трепета? В выстраиваемых им из пвх, строительной пены, картона и изношенной фанеры, органических анклавах человек чувствует себя былинкой, попавшей в дремучие дебри гигантской разросшейся опухоли или корневой системы доисторического фантасмагорического древа.



Такой энергетический и волевой сплав контекстов мог появиться только у художника из Бразилии и, более того, из Сан-Паулу – города с феерическим эмоциональным зарядом и бескомпромиссно колоритным бесконечным уличным бардаком. Эта органическая вегетативная мощь – она отсюда – из амазонских тропических лесов, которые готовы поглощать города, как то случилось однажды с достославным Макондо Гарсия Маркеса. Также чудовищны в своей скороспелости и росте и местные фавелы – трущобы, наскоро сбитые из той же обветшалой фанеры. Если вы сравните краски этих доморощенных пейзажей, развивающихся в бесконечной прогрессии «жирных мазков» стен-окон-крыш, с колористической гаммой и графической техникой Оливейры, то обнаружите много общего.


Если заводить разговор о культурных истоках работ Оливейры, то здесь, бесспорно стоит отметить перевес формалистической тенденции в современной бразильской архитектуре как и в умах университетских преподавателей. А рецидивный метод рваного «мазка» бразильца напоминает о работах итальянского художественного движения конца 1960-1970-х годов – Arte povera, а также о произведениях мастеров деколлажа или «разодранного коллажа» Жака Вьегле (Jacques Villeglé) и Миммо Ротеллы (Mimmo Rotella).
| перейти в дневник
В живописи Маттиас Вайшер использует архитектуру как центральную тему для изучения возможностей пространственного воображения. Орнаментальное богатство, несовместимые перспективы и сложное расположение объектов используются для создания психологического напряжения. Посредством банальности дизайна Вайшер представляет состояние современного сознания, когда модель жизни отражает желание и тревогу. Богатые поверхности контрастируют с геометрическими абстрактными полями с проработанными декоративными деталями, создавая игру между плоскостью и объёмом. Начиная с плана пустой комнаты, Маттиас Вайшер строит воображаемый интерьер слой за слоем, каждый добавляемый элемент раздвигает границы воспринимаемого пространства. Головокружительные повторяющиеся мотивы и визуальные загадки в духе Эшера вызывают ощущение сверхъестественного. Каждый холст представляет невероятную конструкцию. Никогда не населенные, пустынные интерьеры Вайшера не дают намека на характер своих жителей.
| перейти в дневник
Работу Рикрита Тиравании трудно отнести к тому, что обычно называется визуальным искусством. Для Тиравании важно не то, что видит зритель, а то, что происходит между людьми. Работы Тиравании — сцена, предлагающая возможности для взаимодействия и участия. Он интегрирует поток жизни в музейное и галерейное пространство, фактически стирая разделение между искусством и жизнью. Инсталляции Тиравании включают реорганизацию галереи во временную кухню, в которой он готовит и общается с посетителями.
Для Рикрита Тиравании искусство это то, что вы едите. Тайский художник стал знаменит в 1992, когда создал работу Без названия (1992) — перформанс, во время которого он убрал все из офиса Галереи 303 в Сохо и установил там самодельную кухню, укомплектованную холодильником, плитой, столами и табуретами. Затем Тиравания готовил тайский карри, любой желающий мог прийти и поесть бесплатно. Впоследствии Тиравания повторял это приготовление пищи как искусство по всему миру так часто, что в конце 1990-х он превратился в бренд — «счастливый тайский парень, который готовит».
1992 был временем, когда мир искусства переживал кризис, денег было мало, и художники вроде Тиравании начали комбинировать хеппенинги, перформансы, Джона Кейджа, Йозефа Бойса и панк. «Изм», в который Тиравания и другия были вовлечены, был назван «искусством взаимоотношений», которое до недавнего времени доминировало на международных выставках.
В 1999 Тиравания построил в натуральную величину копию своей квартиры в галерее Gavin Brown. Инсталляция включала работающую кухню, спальню и ванную и была открыта 24 часа в день. Все лето люди жили, ели и проводили там время.
На Биеннале в Ливерпуле в 2002 он показал Apartment 21 (Tomorrow Can Shut Up and Go Away) — инсталляцию, воссоздающую его нью-йоркскую квартиру с работающей ванной, кухней, спальней, гостиной и прилегающей территорией. Посетители приглашались выпить чай и поговорить.
Тиравания выступил со-куратором Станции Утопии на Венецианской биеннале в 2003.
Фильм Stories are Propaganda, созданный с Филипп Паррено, демонстрировался на Лионской биеннале в 2005. Он был снят в Гуанчжоу, самом урбанизированном районе Китая, и передает их скитания и мысли, задающие странный меланхоличный тон фильма. Фильм сделан из неподвижных кадров — тв-шоу, кролик-альбинос, снеговик из песка. Голос ребенка за кадром вспоминает старые добрые времена «до того как каппучино и суши и руккола стали глобальными, когда каждую секунду личность не была героем, до того как музыка стала саундтреком». В инсталляции устаревший признак кино, красный бархатный занавес, контрастирует с названием, которое как граффити нанесено прямо на занавес.
| перейти в дневник
Вильгельм Сасналь — один из наиболее заметных художников из Восточной Европы за последние годы. Он берет свои темы из повседневной жизни, используя образы из средств массовой информации, пропаганды и поп-культуры. Пояс террориста-смертника соседствует с изображением поп-звезды, агитационная фотография рабочего дана в стиле Уорхола, советская скульптура обрезана и закрашена как простая декорация.
Предпочитая преимущественно черно-белую палитру, Вильгельм Сасналь использует живопись как процесс редукции. Информация теряется при переносе и заменяется образами-воспоминаниями о самой себе. Посредством живописи Сасналь исследует область, где личное и общественное сливаются в коллективной памяти.
Живопись Сасналя часто сравнивают с работами Герхарда Рихтера и Люка Тюйманса. Как и они, Сасналь часто пишет по фотографиям. Его работы напоминают Рихтера использованием размытых образов и свободным переходом от фигуративной живописи к абстракции, а Тюйманса — ограниченной палитрой и манерой исполнения. Однако, если работы германского и бельгийского живописцев имеют узнаваемый стиль, живопись Сасналя эклектична по стилю и с трудом поддается формальной классификации.

[]
| перейти в дневник

охуенно. интервью с алисой йоффе

Предисловие к интервью с художницей Алисой Йоффе хочется написать в стиле эссе первокурсницы журфака, потому что оно было в хорошем смысле «стереотипным»: художник, мастерская, много красок в банках, коробках и настенах, сигареты, обсуждение работ после интервью. Отмотать бы плёнку лет на 8-9 назад, приправить это всё спотыкающимися метафорами и запить плохим портвейном. Ещё можно написать о достижениях и выставках Алисы, ну, так принято.

К счастью, я уже растерял навыки «наивной журналистики», а о достижениях Йоффе вы можете почитать и в Википедии. Она большой молодец. Но о самом главном её достоинстве информации в Интернете я не нашёл, поэтому исправлю это недоразумение: после встречи с Алисой Йоффе вы пару недель не будете нуждаться в сне, отдыхе, еде и прочих пустяках, потому что она даёт вам такой заряд жизненной энергии, что хочется как минимум создать тоталитарную секту или повернуть вспять реки Сибири.

— Начнём?

— Давайте, пытайте меня.

— Мы давно тебя включили в список интервьюируемых, но конкретно сегодня приехали в мастерскую совершенно случайно. Поэтому никаких вопросов мы, ровным счётом, не готовили. Опять же, с интересными людьми интервью и без подготовки отличное получится, а неинтересные нам и не нужны, ведь так?

— Ну естественно!

— Когда я (Данни Берковский, далее везде, — 1992) познакомился с тобой в прошлом году, у меня сложилось впечатление, что ты периодически или даже часто выезжаешь зарубеж на выставки или писать. Поэтому хочу тебя спросить, верны ли мои предположения, и, если верны, где тебе комфортнее работать? Где продуктивнее?

— На самом деле, нечасто. Ну вот когда мы с тобой познакомились, я приехала из Вены, где была в резиденции орущих-поющих-блюющих «КультурКонтакт».

— Я читал в открытых источниках, что было больше поездок!

— Так. Я забыла. Всё же две, кажется. Вена и Венецианское биеннале.

[cокращено]
ПЯТЬ МЕСТ В КОТОРЫХ СОВЕТУЕТ ПОБЫВАТЬ АЛИСА:

Бархатная комната из сериала «Твин Пикс» ДэвидаЛинча;
Комната из сериала «Кролики» Дэвида Линча;
Мастерская на улице Буракова, дом 27
Пушкинский музей в Москве, там охуенный Матисс;
Третьяковская галерея, там крутой Андрей Рублёв.
Страницы: 1 | 2 | 3