Редкие стихотворения и поэмы Анатолия Мариенгофа



***
Из сердца в ладонях
Несу любовь.
Ее возьми —
Как голову Иоканана,
Как голову Олоферна…
Она мне, как революции — новь,
Как нож гильотины —
Марату,
Как Еве — змий.
Она мне, как правоверному —
Стих
Корана,
Как, за Распятого,
Иуде — осины
Сук…
Всего кладу себя на огонь
Уст твоих,
На лилии рук.



***
Ночь, как слеза, вытекла из огромного глаза
И на крыши сползла по ресницам.
Встала печаль, как Лазарь,
И побежала на улицы рыдать и виниться.
Кидалась на шеи — и все шарахались
И кричали: безумная!
И в барабанные перепонки воплями страха
Били, как в звенящие бубны.



***
Пятнышко, как от раздавленной клюквы.
Тише. Не хлопайте дверью. Человек…
Простенькие четыре буквы:
— умер.



***
Приду. Протяну ладони.
Скажу:
— Люби. Возьми. Твой. Единый...
У тебя глаза, как на иконе
У Магдалины,
А сердце холодное, книжное
И лживое, как шут...
Скорей, скорее: «нет, не люби!» — кинь,
Как булыжник.
Аминь.



***
Кровоточи,
Капай
Кровавой слюной
Нежность. Сердца серебряный купол
Матов суровой чернью...
Как бы, как бы в ночи
Глупому
Мне украсть
У любви блестящую запонку...
За что уксус и острые тернии?
Разве страсть
Библия, чтобы ее молитвенно на аналой
Класть.



***
Эй! Берегитесь, — во все концы
С пожарища алые головни…
Кони! Кони! Колокольчики, бубенцы,
По ухабам, ухабам, ухабам дровни.

Кто там кучер? Не надо кучера!
Какая узда и какие вожжи!..
Только вольность волью сердцА навьючила,
Только рытвинами и бездорожьем.

Удаль? — Удаль. — Да еще забубенная,
Да еще соколиная, не воронья!
Бубенцы, колокольчики, бубенчите ж, червонные!
Эй вы, дьяволы!.. Кони! Кони!

Возьми мою душу, как паникадило,
Возьми и расплёскивай голубой фимиам.
А улицы пахнут цветочным мылом
И кровью, липнущей к каблукам.

Кто это сваливал вчера в нас-то
Пламени глыбы ударами кирк? –
Небо – в красном трико гимнаста,
А город – обезумевший цирк.

Ладонями в двери! Кулаками! Но в чьи?
Каждая была ведь на американский замок.
Бесстыден, как любовница в лифчике,
Выживший из ума рок.

Кучки оборвышей. Казачья сотня.
Неужели у каждого сухарь в груди?
Всякий задворок, всякую подворотню
Ладаном души моей окади.




Застольная беседа

4.

И числа, и места, и лица перепутал,
А с языка все каплет терпкий вздор.
Мозг дрогнет
Словно русский хутор
Затерянный среди лебяжьих крыл.
А ветер крутит,
Крутит,
Крутит,
Вылизывая ледяные плеши —
И редким гребнем не расчешешь
Сегодня снеговую пыль.

— На Млечный Путь
Сворачивай ездок,
Других по округу
Дорог нет.


5.

Не туча — вороньи перья
Черным огнем твердь пламенят.
Знаете ли почему? Потому что: октябрь сразил
Смертями каркающую птицу.

Где ты Великая Российская Империя,
Что жадными губами сосала Европу и Азию,
Как два белых покорных вымени?..

Из ветрового лука пущенная стрела
Распростерла
Прекрасную хищницу.

Неужели не грустно вам?
Я не знаю — кто вы, откуда, чьи?..
Это люди другие, новые, —
Они не любили ее величья.

Нет, не приложу ума
Как воедино сольются
Вытекшие пространства.

Смиренно на Запад побрело с сумой
Русское столбовое дворянство.

Многая лета,
Многая лета,
Многая лета
Здравствовать тебе — Революция.




ТУЧЕЛЕТ.

1.

Из чернoго ведра сентябрь льет
Туманов тяжесть
И тяжесть вод.
Ах, тучелета
Вечен звон
О неба жесть.

2.

Язык
Не вяжет в стих
Серебряное лыко,
Ломается перо - поэта верный посох.
Приди и боль разуй. Уйду босой.
Приди, чтоб увести.

3.

Благодарю за слепоту.
Любви игольчатая ветвь
Ты выхлестнула голубые яблоки.
Сладка мне темь закрытых зябко век,
Незрячие глаза легки.
Я за тобой иду.

4.

Рука младенческая радости
Спокойно крестит
Белый лоб.
Дай в веру верить.
То, что приплыло
Теряет всяческую меру.


Кровью плюем зазарно
Богу в юродивый взор
Вот на красном черным:
— Массовый террор.
Метлами ветру будет
Говядину чью подместь
В этой черепов груде
Наша красная месть.
По тысяче голов сразу
С плахи к пречистой тайне.
Боженька, сам Ты за пазухой
Выносил Каина,
Сам пригрел периной
Мужицкий топор. —
Молимся Тебе матерщиной
За рабьих годов позор



Багровый мятеж палец тычет
В карту
Обоих полушарий:
Здесь!.. Здесь!.. Здесь!..
В каждой дыре смерть веником
Шарит:
Эй! К стенке, вы, там, все — пленники...
И земля словно мясника фартук
В человечьей крови, как в бычьей...
Христос воскрес!




К тебе, смерти зов,
Простираю длани,
К тебе на заклание
Из хлевов
Табуны гоню
Слышишь косы
И костей хруст?
Слышишь пожаров рев?
Живот давлю гадий
Тысячелетиями прелый
Огню
Предаю навоз;
Земли потрясаю
Тело;
Взрывами гроз
Разорванных уст
К пощаде
Звериный глушу зов.






Днесь



Отчаяние
Бьется пусть, как об лед лещ;
Пусть в печалях земли сутулятся плечи.
Что днесь
Вопль любви раздавленной танками?
Головы человечьи,
Как мешочки
Фунтиков по десять,
Разгрузчик барж
Сотнями лови на!
Кровь, кровь, кровь в миру хлещет,
Как вода в бане
Из перевернутой разом лохани,
Как из опрокинутой виночерпием
На пиру вина
Бочки.
Войны...
Жертвы...
Мертвые...
Нам ли повадно
Траурный трубить марш,
Упокойныя
Ставить свечи.
Гнусавить похоронные песни,
Истечь
В надгробных рыданиях?
Нам — кричащим:
Тресни,
Как мусорный ящик,
Надвое земли череп.
Нам — губами жадно
Припадающим к дымящей ране, —
Понявшим истинно небывалую в мире трагедию.
Что убиенные!..
Мимо идем мы, мимо!
Красной пылая медью,
Близятся стены
Нового Иерусалима.



Твердь, твердь за вихры вздыбим
Святость хлещем свистящей нагайкой
И хилое тело Христа на дыбе
Вздыбливаем в Чрезвычайке
Что же, что же, прощай нам грешным,
Спасай нас, как на Голгофе разбойника, —
Кровь Твою, кровь бешено
Выплескиваем, как воду из рукомойника
Кричу, «Мария, Мария, кого вынашивала?—
Пыль у твоих ног целовал за аборт!..»
Зато теперь на распеленатой земле нашей
Только Я — человек горд.



В долине
Когда-то
Мечтательно
Перед
Вами
Я, —
Старый дурак!
Игрывал
На
Мандолине
О любви
И о
Господе.
Вы —
Внимали старательно
И —
Стародавний Зодиак.
Как-то
Избили
И выгнали меня
Из цирка
В лохмотьях и в крови,
Вопиющего
О —
Боге, Боге, Боге!
И —
О вселенской любви.
Вы,
Случайно
Встретили
Поющего паяца:
Постояли,
Послушали
Пение.
Вы отметили:
Дурацкий колпак,
Вы —
Сказали внимательно:
— Это —
«Путь просвещения!»
Вы мечтательно
Уставились
В —
Зодиак.






Сентябрь

Поэма

1

Есть сладостная боль – не утоливши
Жажды,
Вдруг
Выронить из рук
Любимых глаз ковши.
В трепещущее горло
Лунный штык –
Прольётся кипяток, вольётся лёд и тишь.

2

Быстрее, разум-конь, быстрей!
Любви горячее пространство
Подковы
Звонкие распашут,
Нежнейших слов сомнут ковыль...
Мне нравится стихами чванствовать
И в чрево девушки смотреть,
Как в чашу.

3

Рассветной крови муть
Стекает с облаков – посеребрённых ложек.
Не позову и не приду на ложе
И ни к кому.
Её ресницы – струны лютни,
Их немота странна,
И кровь ещё мутней
Сочат сосцы, как золотые краны.

4

Не понимать родную речь,
Идти и недвижимым быть,
Читать слова и быть незрячим...
Белков синеющая степь,
И снова радужные нимбы
Над степью выжженной горят!
И снова полыхает перстень
На узком пальце фонаря.

5

Тяжёлый таз
Осенних звёзд
Не каждому дано перенести.
В какую глубину меня низвёл
Звенящий стих
Ресниц.
Протряс сентябрь – сумрачный возница
По колеям свой жёлтый тарантас.

6

Как в трупы, в жёлтые поля
Вонзает молния копьё,
Кинжал и меч, стрелу и нож, клинок.
И сумерки, как пёс,
Зари кровавый рот
Оскаля,
Ложатся спозаранок
У каменных ботинок городов.

7

Под осень отцветают реки,
Роняя на песок
И на осоку
Зелёных струй листы.
В карманах
Розовых туманов
Чуть слышен ветра крик
И воробьиный свист.

8

И хорошо, что кровь
Не бьёт, как в колокол,
В мой лоб
Железным языком страстей.
Тяжёлой тишиной накрой,
Вбей в тело лунный кол,
Чтобы оно могло
Спокойно чистоту растить.

9

Не так ли
Лес
Перед бедой
Запахивает полы
Широкого пальто.
Открою у ладони синий жёлоб –
Прольётся кипяток,
Вольётся лёд.




Развратничаю с вдохновением

Поэма

1

Друзья и вороги
Исповедуйте веру иную
Веруйте в благовест моего вранья.
Как мертвую тушу лошадиную
Поэтов насаживаю на рога
Своего вдохновенья.
Стаей вороньей,
Тучей
Кружит над павшими бойца слава.
Только крылья о звезды звенят
И ухает,
Материков вздымая чорное брюхо,—
— уллюлю!
А скромный биограф уже стучит
Молотом воспоминаний по металлу слов
Венец кует победителю.

2

В вазах белков вянут синие лилии,
Осыпаются листья век,
Под шагами ласк грустно шурша.
Переломил стан девий
И вылилась
Зажатая в бедрах чаша.
Рот мой розовый, как вымя,
Осушил последнюю влагу.
Глупая, не задушила петлёй ног!..
Вчера — как свеча белая и нагая
И я наг,
А сегодня не помню твоего имени.
Люди, слушайте клятву, что речет язык:
Отныне и во веки не склоню над женщиной
мудрого лба
Ибо:
Эта самая скучная из всех прочитанных мною книг.

3

Настеж рта гардероб
И язык,
Как красное платье.
Кому, кому серебро
Моей пепелящей плоти,
Кому глаза страдальные, как язвы?..
Тело закутайте саваном тишины,
Поставь луна погребальные свечи
А вы —
Чернорабочие молвы
Словами сочными, как вишня.
Зачните сказ:
„В некотором царстве, некотором государстве
жил человече
„Точил он серебряные лясы „Имя ему при рождении дали
И т. д.

4

Город — асфальтовый колокол
О чем люто
В ночи гудишь?
Тебе стихи, белей чем молоко,
Мои мужские груди
Льют…
Толп вал
Пощади, во имя Новейшего Завета,
Меня развратничающего с вдохновеньем.
Веруйте: сокровенного сокровенней
Девятью девять месяцев зарю в животе
Мариенгоф вынашивал.
А когда рожал, раздирая стены криком,
И уже младенец теплое темя высунул,
Тут же за пологом грешила поэзия со
стариком
Брюсовым.

5

Точит пурга
Снежный клюв
О железную спину Петербурга.
(Кажется или не кажется?)
Корчится, как живая,
Спина мертвеца…
Голову
В тишину закинув
Именем не называть!..
Зверя устанут челюсти,
Птицы костьми набьют зобы,
А иноземные гости
Будут на папертях трупы жечь
Мне-ли любовь блюсти,
Каменной вазой быть?..
Каждая уроненная слеза океана глубже.

6

Не мечут за врагом в погоню
Мои упрямо стянутые луки
Скул
Стрелу
Монгольской яри
И гребень в волосах не бег коней
По жолтому
Песку
Татарии.
Ах, почему
Суров и так тяжеловесен
Сегодня шаг ветров
И барабанных перепонок струны,
Как в бурю омут
И песен
Звук уныл и ломан метр.

7

Над белой, белой как яйцо, луной
Наседка кудахчет — облако
Или вьюга?
Недруги,
Пощадите голову—это мудрое веретено,
Что прядет такую прекрасную пряжу стихов.
Каждый проулок логовище.
Стальными клыками бряцает
Густая, как шерсть медведя, толпа воинов.
И вся Русь разбойно
В четыре пальца
Свищет.
Удаль, удаль
Не заколдовали тебя веков ворожеи!..
Где же я, с кем буду,
Положу себя на ладони чьи?

8

Город к городу каменным задом,
Хвостами окраин
Окраины.
Любуйтесь, граждане, величественнейшей
случкой!
Гиганты, безумия хлебнувши яд,
Языками фонарей зализывают раны.
Молюся о них молитвой такой:
(Вздымая руки
Тяжолые, как якоря):
«Социалистический боже, даруй
«Счастливейшее им потомство
«Сынов, внуков и правнуков.
«В чорные зубы фабрик гаванскую сигару,
«Ладони пригородных мостовых
«В асфальтовые перчатки втисни
«И еще тысячу т. п. маленьких радостей.

9

Камень Вавилонской башни
Усеяли
Твои зерна
Скифии вчерашней
Поля.
Черна ладонь твоего сеятеля.
Нет серпов
Для этого всхода,
Жнеца нет.
Гранитной тропой
На цепи, что в железной руке,
Невская бежит вода.
Волн металлическое бряцание,
Валов ржание
Поет миру о новой каторге.
Солнце, вода и ветер вы сегодня почетные
которжане.

10

Счастье, обыкновенное как весна,
Неужели все ещо мало
Тебе человеческой пищи.
Виснут, все длиннее виснут
Над голубыми щеками далей
Чорные уши кладбищ.
Кончено. Все кончено.
Степная тишь в городе.
Долинное безмолвие движется по проспектам.
Рыдайте матери. Розовая говядина
Ваших сыновей печется на солнечной
Сковороде.
Один иду. Великих идей на плечах катомка,
Заря в животе
И во лбу семь пядей.
Ужасно тоскливо последнему Величеству на
белом свете!

11

Как к кувшину в горячий полдень
Ко мне приди и молодой и старый
Студеные кусать сосцы.
Наполню
Новыми дарами
Мешочки дряблые скопцов,
Из целомудрого ковша
Серебряного семя
Каплю.
Касаньями
Сурово опалю
Уста наивно возалкавшие
И, наконец, под хриплый петли лай,
Потайные слепые двери
Откроет тело.
О как легко, как сладостно нести мне
материнские вериги!..

12

Не правда-ли, забавно,
Что первый младенческий крик мой
Прозвенел в Н.-Новгороде на Лыковой Дамбе.
Случилось это в 1897 году в ночь
Под Ивана Купало,
Как раз —
Когда зацветает
Папоротник
В бесовской яме.
С восьми лет
Стал я точить
Серебряные лясы.
Отсюда и все беды.
Имя мне при рождении дали
Ну — и т. д.
И проч. проч.





Стихотворения из имажинистического сборника "Явь"




***
апрель! сегодня даже собачники
Любуются, как около суки
Увивается рыжий кобель.


***
как хорошо, что кровь
не бьет в мой лоб,
как в колокол,
тяжелым языком страстей
ты - около
хочу спокойно чистоту растить.


***
это и есть любовь -
собирать с тобой
золотое молчание.


***
Не было вас -
и не было сумерек,
не вздыхал вечер.
Я вышел на улицу,
разговаривающую шумом рек.
Глаза, как оплывающие свечи.
Ветер!
Нет, на Кузнецком я вас не встретил.
Только блудниц.
Я,
как птичница без птиц.
Нет человека на свете
грустней Мариенгофа.
Пришлось одному есть яичницу
и пить кофе.


***
хотел бы я в серебряные годы
старинной дружбою согреться
и умереть в хорошую погоду
за шахматами
от разрыва сердца.
и чтобы женщины
с пучочками фиалок
по улицам бульварам
переулкам
шли за моим веселым катафалком
под ручку
будто на прогулке.
и чтобы многочисленные внуки
в час окончательной разлуки
шумели, словно сад ветвями
своими молодыми языками


***
я понимаю
время такое
счастье пошло на убыль.
даже вот эта юная парочка
тут
на скамейке
возле левкоев
разве целуются?
нет
выдает по карточке
сердце свое и губы.



***
ты ведь жизни моей подруга
спим в одной неширокой кровати
а что знаем мы друг про друга?
о душе что я знаю твоей?
она в длинном застегнутом платье
с рукавами до тонких кистей.





Рукописный сборник "После этого"



мы с тобою потеряли бога
и у нас холодная душа
ну давай сбираться неспеша
в самую далекую дорогу

нет жизнь не улица. чтоб перейти её
чтоб перейти в высокое небытие
куда зовет нас смертная природа
искать не надо перехода
он сам тебя властительно найдет
трагический твой переход.



***
и я умру по всей вероятности
чушь! в жизни бывают и покрупней неприятности



***
мир в затемненье. черное в окне.
и жизнь моя напоминает мне
обед что получаю по талону
из милости дарованный обед
к нему признаюсь вкуса нет




***
мой век мне кажется смешным немножко
когда кончается бомбежка



***
от свиста этого меча
поту
мой дух
как в сквозняке свеча.
осталось стеариновое тело
ему ни до чего нет дела



***
вот у вас и глаза, как темные сливы,
и легкие волосы - дым от костра,
все как будто дано, чтобы стать счастливой,
а ведь вы несчастливой звезды сестра

для кого ж, не пойму, счастье странное это?
на какой это улице его выдают?
не за душу
не за сердце
не за песни поэта
не за ласковых рук материнский уют



***
"к жизни"
в шизофреническом бреду
какую гнусную беду
в запасе держишь для меня ещё ты?
я пистолетным выстрелом сведу
с тобою мстительные счеты.



***
о друг мой жизнь моя не та
быть человеком очень нелегко
мне нравится
как ласточки летают
и синей вечности мне нравится покой
но жаль расстаться с шумною душой
которая почти что отшумела
чтоб получтиь летающее тело
конечно с птичьей головой

о жизнь моя, ты так поспешна!
а там, у станции далекой,
мы улыьнемся неутешкно
на человеческие сроки

приехали?
ох да, уже.
как быстрота неверотяна!
и даже мне чуть-чуть не по душе,
что не купить билет обратный



***
"судьба"
напала ты из-за угла
в руке был нож
был мутный глаз.
сообщниками:
март и мгла
и ночи третий час.
и я упал
и кровь лила...
о если б вся до капли пролилась!



***
счастье, друг мой, не в квартире,
не в штиблетах,
не в рубашках.
если было б счастье в мире,
можно жить и в мебилирашках

если б зависть в дружбе тесной
не восхитила победу
можно плохо пообедав
чувствовать себя чудесно

и пьянеть бы очень мило
без убийственного коньяка
если б милая рука
по рукам бы не ходила



***
там место не открытое
над белой вазой клен
душа моя зарыта там
где сын мой погребен
все конечно
отказано
волненью горьких лет
ведь я лежу под вазою
гуляя по земле



***
в пути. ещё в пути. опять в пути.
идти, идти, идти.
что значит жить?
быть может, это значит пережить?
и пережить уметь?
найти и потерять. и потерять уметь.
с улыбкой о беде рассказывать,
так, величавей делаются вязы,
когда сентябрь их одевает в медь.



***
Утихни, друг.
Прохладен чай в стакане.
Осыпалась заря, как августовский тополь.
Сегодня гребень в волосах –
Что распоясанные кони,
А завтра седина – что снеговая пыль.

Безлюбье и любовь истлели в очаге.
Лети по ветру, стихотворный пепел!
Я голову крылом балтийской чайки
На острые колени положу тебе.

На дне зрачков спокойствие и мудрость.
Так якоря лежат в оглохших водоёмах.
Прохладный чай
(И золотой, как мы)
Качает в облаках октябрьское утро.



***
Какая тяжесть!
Тяжесть!
Тяжесть!
Как будто в головы
Разлука наливает медь
Тебе и мне.
О, эти головы!
О, чёрная и золотая!
В тот вечер ветреное небо
И над тобой,
И надо мной
Подобно ворону летало.

Надолго ли?
О, нет.
По мостовым, как дикие степные кони,
Проскачет рыжая вода.
Ещё быстрей и легкокрылей
Бегут по кручам дни.
Лишь самый лучший всадник
Ни разу не ослабит повода.

Но всё же страшно:
Всякое бывало.
Меняли друга на подругу.
Сжимали недруга в объятьях.
Случалось, что поэт
Из громкой стихотворной славы
Шил женщине сверкающее платье...

А вдруг –
По возвращеньи
В твоей руке моя захолодает
И оборвётся встречный поцелуй!
Так обрывает на гитаре
Хмельной цыган струну.



***
Опять безжизненное поле,
Безжизненная вдаль тропа.
Вёрст шесть осталося
(Не боле)
До пограничного столба.

Такой ли представлялась встреча?
Какие грустные края!
И огненные (ах!) противоречья
Любовь и ненависть таят.

Где сердце?
В суете ль проклятой?
(Неужто ж я такая дрянь.)
Мила ли:
Пенза, толстопятая
И косопузая Рязань?..

А вот:
И столб,
И пограничный домик,
И всадник в шлеме на меже.
Кто разберёт?
Чёрт ногу сломит
В смешной поэтовой душе.



***
Сижу как будто на иголках,
Душа как будто не на месте,
И разговариваю колко,
И жду «Последние известья».

Ты смотришь в тёмное окно.
Нас связывает нитка,
Волос.
А были, существо одно,
Оно печально раскололось.

И падает рука с колена.
Куда?
Наверно, в безнадежность.
Я не могу жить страстью нежной,
Когда качает ветер стены.
И сердце,
Женщина смешная,
Не приноси сегодня в дар ты.
Все наши мысли занимает
Географическая карта.


Сказал в дверях:
«Ну вот, война».
И закурил.
И лёг на сердце камень.
Ты отвечала:
«Да... она
Идёт и между нами».

И это было так по-женски –
Ответ твой
И твои слова.
Над городом плыл месяц деревенский,
За ним плыла ночная синева.

Плыл облак рыбиной библейской
В серебряной пучине звёзд,
Плыл мужественный марш красноармейский
Через Литейный мост,

Плыла Нева,
Без дрожи и без плеска,
И запад плыл... но к берегам каким?
И в суете своей житейской
Мы смешивали малое с большим.






***

БЕЗ ФИГОВОГО ЛИСТОЧКА

М.Г.

Ваше письмо от 18.3 получил. Посылаю, согласно Вашей просьбе, для американского из-ва нечто вроде автобиографии.

Я родился в 1897 году в ночь под Ивана Купала. По легенде в эту ночь цветет папоротник. Мечтатели ищут цветок, который открывает клады. И еще в эту ночь цвела Россия песнями и кострами. Я сам прыгал через пламя, обжигая пятки и юность.

Меня принимала сумасшедшая акушерка. Я родился с темными кудряшками и оттопыренными ушами. Говорят, что моя голова была похожа на вызревший подсолнух. Сумасшедшая акушерка приняла меня за чорта. Она пыталась отстричь мне голову ножницами. Каким-то образом моему отцу удалось убедить ее отказаться от этой благородной мысли. Прямо от нас акушерка уехала в дом умалишенных.

Все детство я проиграл в солдатики. У меня были оловянные дивизии, корпуса, армии. Однорукий генерал, лет пятнадцать тому назад влюбившийся в мою мать — тогда эпархиалку, был моим несменным товарищем и сверстником. Командуя оловянными эскадронами, маскируя в диванных подушках крохотные батареи, он проползал по ковру в моей детской всю вторую половину своей хронической влюбленности. Однажды я наголову разбил своего сверстника в генеральских лампасах. Мои снаряды из жеваной бумаги смели его пехоту. Буря, поднятая в ванне велосипедным насосом, пустила ко дну его эскадру. Тараканы, выпущенные из папиросной коробки, опрокинули его кавалерию, пробиравшуюся по спинке дивана в обход моего левого фланга. Однорукий генерал не пережил своего Аустерлица. Он умер от разрыва сердца на моей детской кроватке. Мама вынула из его заледеневшей руки оловянного есаула, командовавшего казачьей сотней, дрогнувшей перед тараканами. С тех пор я возненавидел войну. Мне ненавистна винтовка, вне зависимости от того, чья рука ее сжимает. Людоеду я отдам предпочтение перед офицером. Людоед, по крайней мере, не обучался в академии, как приготовить бифштексы из человеческого филея. У Жоффра, Гинденбурга и Брусилова нет даже и этого оправдания. Несколько дюжин ведьм, сожженных на костре, вызывают в нас чувство снисходительного превосходства и покровительственной иронии над столетиями, закованными в рыцарские доспехи. А сами мы с деловым видом всаживаем штык в живот живого человека. Дикари! Если проповедь «не убий» все еще слишком культурна для нашего варварского мозга, пусть бы он, на худой конец, разжевал эгоистическое «не убий меня!»

Я терпеть не могу музыку. В детстве, когда при мне начинали играть на рояле, я брал отца за палец и говорил:

— Папа, уйдем отсюда. Здесь шумят.

Моя нелюбовь к музыке сделала меня революционером. Лет двадцать тому назад я в царский день сидел в ученической ложе нижегородского театра. Перед поднятием занавеса оркестр заиграл «Боже, царя храни». Мотивы и китайцы были для меня на одно лицо. Когда театр, как один человек, встал, я, пожирая глазами программу с фамилиями любимых актеров, остался сидеть на своем стуле. Гимн проиграли трижды. Трижды я ничего не видел и не слышал. А в антракте жандармский полковник с ватными усами распекал двенадцатилетнего ротозея.

— Революция, молодой человек, это свинство. А на вас мундир дворянского института. Позор!

Жандарм сообщил о моем преступлении директору нашего благонравного заведения. Я получил 36 часов карцера и прекрасный выговор в актовом зале, обрамленном императорскими портретами. 300 институтцев были выстроены в торжественные колонны. 600 глаз смотрели на меня с завистью. Было бы мудрено после этого не вообразить себя героем, мучеником за идею. Яд вошел в кровь.

В карцере я написал свое первое стихотворение. Жандарм был моей музой. Когда я показал стихотворение отцу, он нашел в каждой строчке по орфографической ошибке. Поэтических достоинств он не нашел. Это меня немножко огорчило.

Во время предсмертной агонии моей матери я играл в футбол. Я был капитаном команды и центр-форвардом. Матч я выиграл, а безоблачность детства проиграл. Его голубизна для меня осталась навсегда подернутой дымком, который ест глаза до слез.

После смерти матери мы перебрались из Нижнего Новгорода в Пензу.

Лето 1914 года я плавал юнгой на учебной шхуне. В Копенгагене, в матросском кабачке, я случайно не получил сифилиса. Моя возлюбленная чуть было не уговорила меня в память грехопадения вытатуировать над сердцем профиль ее живота. Увы, даже золотистая хризантема во вкусе Уайльда не делала его прекрасным.

В день объявления войны наша трехпарусная лохань болталась между Стокгольмом и Ганге. Добродушная судьба посадила на русскую мину не нас, а какой-то чересчур торопливый пароходик. За четверть часа до гибели он наспех отсалютовал нашему Андреевскому флагу.

Мы возвращались в Россию через Финляндию. Перепуганные курортные дамы, галлюцинирующие немецкими десантами, дрались из-за мест в поезде, как уличные мальчишки. А баронесса Дорн укусила графиню Горсткину в зад. Графиня в номере Северной гостиницы в Петербурге показывала мне свои прокусанные панталоны. Это самое яркое воспоминание от моего первого светского романа и патриотизма русской аристократии.

В 1916 году я кончил гимназию. Мне предстояла высокая честь с винтовкой в руках защищать дорогое отечество. На прощальной пирушке я обронил:

— Лучше всю жизнь быть трусом, чем один раз убитым.

И благополучно окопался в тыловом учреждении. Моему афоризму повезло: оброненный в отдельном кабинете пензенского кафе-шантана, он уже через несколько недель, потеряв автора, стал народной мудростью. Он имел хождение до последних дней войны по всей Великой Российской империи. Из чувства национального ханжества москали, к сожалению, произносили его с еврейским акцентом.

В 1918 году чешские батальоны уходили из большевистской Москвы в Сибирь. Красный пензенский гарнизон, послушный приказу наркомвоена, предложил разоружиться очередным эшелонам. В ответ чехи штурмовали город. На крыше нашего дома стоял большевистский пулемет. Его ощупывали шрапнелями. Красногвардеец-пулеметчик попросил у меня табачку. Я принес ему на крышу коробку папирос. Отец крикнул из окна:

— Анатолий, иди в дом!

Я ответил:

— Папа, здесь весело.

Тогда он влез на крышу и сказал:

— Если не уйдешь, я сяду на эту трубу и буду сидеть.

Я пожал плечами: — Сиди.

Он сел и закрыл глаза руками. А через несколько минут я уже вносил его в комнату на руках. Пуля попала в пах. Я плохо знал анатомию. Мне казалось, что рана не смертельна. Отца я любил бесконечно. Позади у меня — детство, подернутое дымком, и чорная юность.

В том же году я сдал в набор первую книжечку лирических стихов. Она называлась «Гардероб сердца». Типографские рабочие, зачитав рукопись на общем собрании, вынесли постановление: 1) стихи не набирать; 2) рукопись сжечь. Выяснилось, что я писал о любви, по их мнению, чересчур грубо. Это было в дни, когда волна красного террора поднялась до своей предельной высоты.

Несколькими неделями позже в московской газете «Советская страна» была напечатана моя поэма «Магдалина». Одна из глав кончалась следующим четверостишием:

Граждане, меняйте белье исподнее
Ваших душ!
Магдалина, я тоже сегодня
Приду к тебе в чистых подштанниках.

Моя чистоплотность привела критиков в бешенство. Тогда меня это несколько удивило. Я был очень зелен. О литературе у меня были превратные понятия.

У Аполлона физиономия парикмахера. У Венеры скверная фигура. Богиню не приняли бы манекеном ни в один приличный maison. Я понял, что вечного искусства не существует. Потому что нет вечных вкусов. Гёте так же надоедает, как рубленые котлеты. Спор между академией и молодыми — это спор февраля с мартом. Победителем всегда будет апрель. Да здравствует же весна! Когда я был пузырем, я считал своим долгом помогать ей в битвах. По целым дням я раскалывал лед на лужицах и ручейках. Мне казалось, что я приближаю цветенье. Критики поступают еще более наивно — они дуют из всех своих тщедушных легких на весеннюю капель в надежде ее заморозить. Глупцы!

В 1919 году я с Сергеем Есениным возглавил группу крайних поэтов. На нашем знамени было начертано «ОБРАЗ». Мы опубликовывали манифест за манифестом. Один левее другого. Во времена французской революции Анархасису Клоотсу пришлось РАЗУМ одеть в хорошенькую актрису, а ее раздеть донага. Тогда только он понравился. Чтобы заставить читать свои поэмы в годы, когда в любом декрете было больше романтизма, чем в Шиллере, мы были вынуждены вместо бумаги пользоваться седыми стенами древних монастырей и соборов, а вместо наборной машины — малярной кистью. Если бы не вмешательство милиции, московских «сорока сороков» хватило бы мне для полного собрания сочинений.

Мы давали лучшим улицам и площадям столицы свои имена. Для этого, расставив дозоры, работали ночи напропалую, меняя эмалированные дощечки. Знаменитая Петровка неделю пробыла улицей Анатолия Мариенгофа. Почтение дворников было завоевано.

Однажды мы объявили всеобщую мобилизацию. Наши приказы, расклеенные по столбам и заборам, были копированы с афиш военного комиссариата. Когда зеленолицые обыватели в сопровождении плачущих жен собрались в указанном месте, мы оповестили, что «всеобщая мобилизация» объявлена в защиту новых форм поэзии и живописи. Как это ни странно, нас не побили.

К тридцати годам стихами я объелся. Для того чтобы работать над прозой, необходимо было обуржуазиться. И я женился на актрисе. К удивлению, это не помогло. Тогда я завел сына. Когда меня снова потянет на стихи, придется обзавестись велосипедом или любовницей. Поэзия не занятие для порядочного человека.

Лев Николаевич Толстой написал первый русский бульварный роман («Анна Каренина»), Достоевский — образцовый уголовный роман («Преступление и наказание»). Это общеизвестно. Мне не хотелось учиться ни у бульварного, ни у уголовного писателя. А лучше их не писал никто в мире. Что было делать? Не был ли я вынужден взять себе в учителя — сплетню. Если хорошенько подумать, так поступали многие и до меня. Но об этом они деликатно помалкивали. Например — месье Флобер. Какую развел сплетню про «Мадам Бовари»! Я обожаю кумушек, перебирающих косточки своим ближним. Литература тоже перебирает косточки своим ближним. Только менее талантливо.

Форме я учусь у анекдота. Я мечтаю быть таким же скупым на слова и точным на эпитет. Столь же совершенным по композиции. Простым по интриге. Неожиданным. Наконец, не менее веселым, сальным, соленым, документальным, трагическим, сантиментальным. Только пошляки боятся сантиментальности. А мещане — граммофона. Если к тому же мои книги будут равны по долговечности хорошему анекдоту и расходиться не меньшими тиражами, я смогу спать спокойно.

Рафаэль не написал ни Коперника, ни Галилея (своих современников). Из потаскух он делал мадонн, из цирюльников — святых, из площадных сорванцов — херувимов. Но искусство не прощает лжи. Рафаэль жестоко наказан. Его мадонны украшают конфетные коробки, святые — туалетное мыло, а херувимы служат марками для патентованных презервативов. Я пишу с живых людей — живых людей. Они занимаются у меня в романах тем же делом, что и в жизни. Я даже не меняю им фамилии, если они не очень сердятся.

До сих пор я еще не выбрал себе родины. В Нижнем Новгороде любят Бетховена. В Москве обязательно выходить из трамвая через переднюю площадку. На Кавказе слишком эффектные горы. В Берлине делают суп из кирпичиков «магги». В Париже я боюсь стать импотентом. Венцы чашечку кофе запивают семью стаканами холодной воды. Это действует мне на нервы. Варшава — оперетка. А в Нью-Йорке и в рязанской деревне я еще не побывал.

Моя философия — поменьше философии. Как-никак, а из древнегреческого возраста мы выросли. Сократ сморкался в кулак.

Верую — в касторку.

Анатолий Мариенгоф

1930 год 1 апрель Ленинград



Срез творчества -1

Тексты Мариенгофа

Срез творчества-2
Комментарии: 9
Gurmanchic
Мариенгоф весьма оригинален, но всё-таки англоязычный имаженизм или вернее имажизм, мне ближе.
-Toya-kun-
Прекрасно... Всё руки не доходят приобрести книги. Спасибо за напоминание. )
Lirica
Gurmanchic, Мариенгоф в последнее время, мной зачитан до дыр)
Имажисты хороши, но нет в них искомого надрыва, печали сочащейся из цинично прищуренных глаз...



-Toya-kun-, в том-то и дело, что стихи Мариенгофа на книжных полках невозможно раздобыть.
Есть проза. Циники, Роман без Вранья, Бритый Человек и так далее...
Выпускался сравнительно недавно сборник стихов Мариенгофа, тиражом в 2000 экземпляров, и моментально был раскуплен...
У меня в библиотеке его нет, увы(
Именно поэтому, кропотливо собрала все имеющиеся статьи и поэзию по интернету, и сложила в укромное местечко собственного дневника)
Читайте, наслаждайтесь)
-Toya-kun-
У нас на книжном развале появился этот сборник, недавно звонили, всё добежать не могу. Правда, всё равно не мне, а родственнице в подарок. :(
Но, думаю, она не будет против, если иногда эта книга будет лежать на моём столе. )
Lirica
-Toya-kun-, помилуйте, дайте адрес развала))
Gurmanchic
Ну, насчёт Мариенгофа скажу, что он мне нравится куда больше как прозаик (хотя применимо ли к нему это слово в полной мере? Метафоры, господа, метафоры слишком сильны для прозы!) чем как поэт, а насчёт надрыва у имажистов с "печалью прищуренный глаз" так ,пожалуй что, отошлю Вас к творчеству Томаса Старза Элиота и его "Четырём квартетам"

http://lib.ru/POEZIQ/ELIOT/eliot1_10.txt
-Toya-kun-
К сожалению, он не в Москве...и книги там обычно появляются в единичном экземпляре. Хотя, когда как. Но редкие книги там, если и появляются, то раз в пятилетку, и то если повезёт... (
YaD_Stille
YaD_Stille
Благодарю, Ядвига:) Забираю в избранное, ибо купить - ты права - нет никакой возможности((
Chthonia
у нас в Национальной (!) библиотеке - одна-единственная книга с его стихами. Я когда-то ходила и переписывала даже некоторые любимые...

насчёт имажистов - полностью согласна. не знаю, в чём причина, но почему-то их творчество по сравнению с пронзительной искренностью Мариенгофа кажется суховатым, отстранённо-философским.

Добавить комментарий

Вы не можете комментировать эту запись по причине: Добавлять комментарии для этой записи могут только зарегистрированные пользователи.