Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 7

Танцуй со мной (под эту песню)

Одна сидела на стуле перед компьютером, вторая – на полу, прислонясь спиной к шкафу. Она уже поиграла на гитаре и немного попела, у нее был очень красивый высокий голос, но сегодня он ей не нравился, и казалось, что он не нравится и подруге, уткнувшейся в монитор. Обе ощущали начало наступления Великой Депрессии в масштабах одного (хотя, в данном случае – двух) болезненного мозга. Страдания пришли по разным поводам, и обе не понимали проблем друг друга, потому что чужих душевных проблем не бывает, бывают только чужие заморочки.
Та, что возле компьютера безнадежно перебирала вкладки браузера. Наткнулась на недавно прослушанную песню. Сказала без интонаций: «Щас тебе песню поставлю – мне она понравилась». Вторая сидела и нисколько не возражала. Хоть и не выказывала восторга. Первая включила песню и попыталась отвлечься от печальных мыслей, открыв файл с работой, которую порядком затянула. Вторая не пыталась отвлечься – депрессия уже дала ей звонкую пощечину, и теперь проходил период мучительного восприятия боли и обиды от этого…
В маленькую комнату маленькой квартиры старого дома маленького города полились звуки бархатного женского голоса, одновременно праздничного и печального. В интернете про эту певицу говорили то как про исполнительницу кантри-рока, то – джаза и соул. Песня была не быстрой, но ритмичной и глубокой. Не мрачной, но приносящей в комнату отзвук какой-то чужой, малознакомой и красивой жизни. Повинуясь, внезапному порыву, та, что сидела за компьютером, внезапно резко встала, стала танцевать, и говорить. Говорить быстро и довольно громко, как будто боясь, что вторая перебьет, или рассмеется раньше времени, нарушив тем, неожиданно нахлынувшие воспоминания о том, чего никогда не было:
- И тут… такой ресторан! С круглыми столиками, на которых – длинные скатерти, и очень блестящие приборы! И ты стоишь на сцене и поешь вот эту песню, очень-очень красиво, - она ненадолго взяла в руки воображаемый микрофон, но быстро его выпустила, потому что ведь поет не она, а подруга. – И на тебе такое длинное платье, все в блестках, с длинным разрезом, и твой чудный голос раздается из динамиков, а вокруг в зале танцуют пары, они очень красиво одеты, а на потолке, знаешь, такой блестящий шар, он крутится!
Она не замолкая, танцевала, пытаясь изображать строгие, стройные, сдержанные движения настоящей леди, которая должна быть в красивом платье, притопывая ногой в мохнатых тапочках, и кожей чувствуя легкий холодок воздуха заграничного заведения, который проносится по открытым плечам:
- А я танцую в зале, на мне тоже узкое длинное платье, и я выше сантиметров на десять, и еще на каблуках и с высокой, но не слишком замудреной прической! А вокруг ходят официанты, в таких белых гимнастерках, знаешь, как у гостиничных портье в кино, на них – бабочки и темные штаны, а у тебя в подтанцовке – сплошь худые мочалки, которые периодически так тихонько тебе подпевают: ууууууууу! – Она изобразила жеманную позу бэк-вокалистки и снова принялась танцевать свой танец, танец красотки из зала, хотя, по совести, никто бы не догадался, что это за танец – настолько он был далек от совершенства.
- И я обязательно стройная… - робко и печально раздалось с пола.
- Нет! – Неожиданные слова подруги не сбили с толку, а только добавили вдохновения! – Ты такая, как сейчас, главное – твой голос, ты известная и талантливая! Ты поешь, а рядом с тобой на сцене люди с красивыми лицами и очень блестящими инструментами, они аккомпанируют тебе! А я с каким-нибудь славным кавалером кружусь внизу…
Дальше придумывать было нечего – это было слишком простое, понятное и далекое счастье. К нему можно было добавить кучу мелких подробностей, но не было нужды – блеск, бесконечный блеск везде, и все красиво и упорядоченно, строго, разумно и притягательно – как никогда не было в жизни у этих двоих… Красивая девушка в зале дорогого ресторана вдруг перестала танцевать и взглянула на сцену: известная певица плакала, моргая длинными ресницами, и аккуратно собирала слезы пальцами под глазами – чтобы не размазать тушь… Леди посчитала, что танцевать далее неуместно. Она взяла со стола пепельницу и села на пол рядом с подругой. Закурила, стараясь пускать дым красиво – это могло немного развлечь ее. Положила голову на близкое плечо и посмотрела на свои свободные старые домашние штаны. Вообразила свою сигарету в длинном полированном мундштуке, но не стала делиться этим последним штрихом с подругой – похоже, ей было не очень весело.
Они еще немного поговорили о том, что они все-таки стали теми хрестоматийными подругами-неудачницами, над которыми смеялись и умилялись в детстве. Девушка немного успокоилась и попыталась сказать несчастной фантазерке, что довольна созданной ею иллюзией, что ей стало лучше даже от одной только попытки вывести ее из тоски, а попытка была достойной! Они еще посидели молча, пока не дотлела сигарета, слушая музыку и воображая что-то свое, свое-красивое, свое-приятное, свое-родное.
«Эх, пойду обрабатывать треклятые фотографии» - подумала первая.
«То ли посуду помыть, то ли удавиться?…» - подумала вторая.
А песня все звучала и звучала, ей было все равно.

То, что нас не убивает, делает нас сильнее. Или добрее.

...моя статья про аварию и прочие события...

От сумы и от тюрьмы не зарекайся, но бывают вещи, которые никогда не происходили с нами и никогда не могут произойти. Просто потому, что такого не может быть никогда. Я никогда не совершу ограбление банка – не хватит ума и помешает лень. Я никогда не буду выглядеть как Мишель Родригес, Шакира или Ева Мендес – по тем же причинам. Я никогда не потрачу на порцию мяса в ресторане 1000 рублей – недостаточно денег и самомнения. Я никогда не сменю гражданства – помешает лень и патриотизм. А главное, для всего этого у меня нет подходящих знакомств, знаний и образа жизни.
Я никогда не должна была попасть в автомобильную аварию, но это случилось вопреки всем рассуждениям о том, что может или не может быть. У меня никогда не было большого количества друзей с автомобилями. Фактически, их не было совсем. Я не умею водить. Я не участвовала в пьянках и поездках летними ночами на какой-нибудь машине своих друзей или, что совсем уж из области фантастики – на своей. Но авария была классической, как в кино: молодежь едет отдохнуть на природу, всем весело, все предвидят скорый отдых и расслабление, а вместо этого получают травмы и дурные воспоминания. Правда, все были трезвые, что немного не вписывалось в сценарий американского ужастика или психологического триллера, но что, несомненно, было очень и очень хорошо.
На дорогу я не смотрела. Мы уже въезжали в Аршан – цель нашего путешествия. Почти ничего не помню из самого момента аварии. Помню только, что было страшно, да так, что и не опишешь. Лучше и не пытаться. Потом боль, незнакомые ощущения, незнакомая обстановка.
Как оказалось, мимо места аварии проезжала машина, в ней – молодой человек и две девушки. Увидев два столкнувшихся автомобиля, молодой человек (как я позже узнала, его зовут Олег) остановился и спросил, нужна ли помощь. Сильнее всего из нас четверых пострадала слабая (или прекрасная?) половина – я и моя знакомая (она сломала руку). Но парни, видимо, будучи в шоковом состоянии, в машину к Олегу погрузили только меня. Там я и очнулась.
Незнакомые люди в незнакомой машине первым делом поведали мне, что с моими друзьями все относительно в порядке, и я попыталась настроиться на эту информацию, но на самом деле я просто не понимала, что происходит и откуда эта жуткая боль в голени, которая не дает думать…
Олег и две его спутницы стали первым и одним из лучших воспоминаний после аварии. В двух больницах, в которых мне пришлось побывать, я всем рассказывала о добром человеке, который вез меня, стонущую, плачущую, ничего не понимающую, возможно, испачкавшую салон их машины или одежду кровью, много километров до Слюдянки. В слюдянской больнице Олега приняли за моего родственника и заставляли носить меня по каким-то помещениям, пока регистрировали, потом на рентген, потом везти в палату на коляске. Он все делал безропотно, даже не пытаясь объяснять, что никакой он мне не родственник… Многие из тех, кто впоследствии слушал мою историю, говорили, что в наше время – это редкий пример человечности, многие воспринимали недоверчиво и с удивлением…
Потом была больница в Слюдянке, где все по-домашнему, где лежит мало людей и почти все друг друга знают – и персонал и больные… Меня удивило, что там мне дали чистую славную ночную рубашку, так как своих вещей, кроме заляпанной кровью футболки у меня не было… А потом шумная, проблемная, многолюдная, но долгожданная иркутская больница, где мне должны были сделать операцию и относительно быстро поставить на ноги.
Я с детства не лежала в больницах и, попав в нее сейчас, не успевала фиксировать и перерабатывать впечатления. Первые дни были особенно забавны, так как в палате я лежала одна, совершенно не разбиралась в системе работы персонала, часто мерзла, и вообще, происходящее мне часто напоминало какой-то полусмешной – полуабсурдный фильм Кустурицы. Кто-то за пределами моей палаты постоянно устраивал скандалы медсестрам, кто-то смеялся, перманентно шел ремонт, в коридорах во время редких вылазок в курилку можно было встретить самых разных презабавных персонажей.
Позже ко мне в палату положили старенькую женщину, классически сломавшую бедро, поскользнувшись на обледенелом тротуаре. Я почти сразу прозвала ее про себя старой пираткой, и мы сдружились. Соседке в больнице не нравилось буквально все: начиная от лечащего врача и заканчивая рационом питания. Большую часть времени, когда мы бедовали, она только тем и занималась, что чехвостила окружающую действительность на все лады, а я не спорила, потому было найдено полное взаимопонимание. Моя старая пиратка, кроме того, курила одну за другой прямо в палате, так как лежала «на вытяжке», и я радостно курила вместе с ней, пока однажды нас не отчитала медсестра, сказав, что соседка, конечно, может курить, так как не встает с кровати, а я все же хожу на костылях, потому нечего прокуривать помещение! С тех пор я стала ходить в специально отведенное место, но со своей пираткой сидела рядышком, когда она курила и в течение всего дня регулярно ковыляла к ней, так как у нее постоянно падали с тумбочки сигареты, очки и прочие мелочи.
От моей соседки персонал больницы стонал и сходил с ума, и в курилке медсестры часто меня сочувственно спрашивали, не замучилась ли я лежать рядом с ней, но я тихонько и малоаргументированно отвечала им, что она не так уж и плоха, хотя их негодование было вполне объяснимо.
А потом врачи каким-то им одним понятным способом делили больных и меня перевели в другую палату, где стояло десять коек, и где в какой-то момент я была единственной больной, которая могла хотя бы на костылях, но ходить. Люди здесь большей частью лежали уже давно, успели сплотиться, сдружиться и даже создали своего рода сценарий поведения: девушка Алина со сломанным бедром была своего рода капитаном этой команды: она ничего не смущалась и направляла все беседы, Валентина Васильевна – школьная учительница пыталась по привычке всех воспитывать, на что, как правило, палата отвечала шутками, ласковыми подколками и полным нежеланием воспитываться, а тетя Нина, добрейший человек, сглаживала любые противоречия. Моей любимицей быстро стала Нелли Филипповна – маленькая и незаметная старушка с аппаратом Елизарова на ноге. Будучи в хорошем настроении, она выдавала щедрыми порциями такие великолепные образцы соленого местами юмора, что хохот в нашей палате стоял на все отделение! Была еще Галина Михайловна – крепкая семидесятилетняя женщина с твердыми моральными убеждениями, с которой мы быстро нашли общий язык, из-за того, что, откликнувшись пару раз на ее просьбу, я взяла за привычку обрабатывать ей спину и почти вылечила ее пролежень. Галина Михайловна, как и многие представители старшего поколения, ругала абстрактную «молодежь» за разгильдяйство, отсутствие воспитания, грамотности и моральных принципов, при этом же, она не переставала захваливать меня, Алину, медсестер и медбратьев, которым из ее рук в карманы каждый день падали фрукты и шоколадки.
В такой вот обстановке прошла большая часть времени моего больничного заключения. Кровать мне досталась прямо у окна и иногда соседки просили меня рассказать, что там происходит, что трогало меня почти до слез, и, конечно, я рассказывала, местами сдабривая серую картину начала зимы собственными выдумками.
Курить в больнице я ходила часто, потому что, как оказалось, ходьба – это счастье, которого я раньше не ценила. А кроме как подымить, к сожалению, больше ходить было некуда. Часто встречала в курилке мужчину почти вдвое старше меня, с приятным лицом, веселым нравом и с рукой в гипсе, который задавал много вопросов о моих путешествиях и работе, терпеливо слушал и даже что-то комментировал… Позже я набралась смелости представиться и узнала, что он – Виталий, и «только на ты».
Его неугомонная натура не позволяла долго сидеть в палате, потому виделись мы почти каждый час и очень веселились на эту тему. Я огорчалась, когда не видела его в курилке, он наверное тоже, потому что спустя неделю после знакомства, вечером накануне моей выписки, он набрался наглости, встал в открытых дверях моей палаты и найдя глазами далеко в углу мою койку, помаячил мне рукой, дескать, пошли покурим. Когда я выползла в коридор, чтобы как-то оправдать свое неожиданное поведение, Виталий проворчал мне через плечо: «…а то киснешь как старушка!» В тот вечер я узнала, что он – дальнобойщик, катается по всей стране, и больница эта уже порядком осточертела!
Гораздо раньше, когда я ехала на лежачей каталке на операцию по ставшему таким страшным длинному коридору, почему-то именно в этот момент Виталий вышел зачем-то из палаты, и именно он пожелал удачи, и именно ему я помахала напоследок, пытаясь состроить улыбку.

Побывать в больнице – это как на время посетить иной мир… Ты знаешь, что, скорее всего, никогда больше не встретишься с обитателями этой причудливой реальности, что всем вам в разной степени плохо, и ты имеешь полное право просто послать все лесом и замкнуться на свои несчастье. Но почему-то каждый раз, когда престарелой соседке задерживали инсулин, ты, чтобы избавить ее от унизительного получаса громких воплей и призывов, встаешь, как бы не болела нога, ковыляешь в коридор, чтобы сказать кому-нибудь о необходимости этого укола. Кому-то что-то достаешь из холодильника, кому-то приносишь зажигалку, потому что своя потерялась, и они стесняются просить тебя слишком часто, но все же просят, потому что знают, что ходить для тебя – это радость, и что их щедрые благодарственные слова, хоть и смущают, но тоже радуют… И покидать этот мир, прощаться со своими чудными соседками, скорее всего, навсегда, прощаться с маленьким космосом курилки, персоналом, своей замечательной койкой у окна – одновременно печально, трогательно и радостно.
Меня выписали, внизу уже ждут друзья с моими вещами, долгожданная улица, огромный мир. Мне осталось только преодолеть коридор, несколько дверей и лифт. Медленно бреду по коридору на своих костылях, пока не открывается дверь палаты, и знакомый веселый голос не спрашивает: «Откинулась что ли?! Давай провожу!» - дальнобойщик Виталий как по заказу отправился курить, и теперь провожает меня, открывая передо мной несколько тяжелых дверей.
Приятно уходить, когда знаешь, что о тебе останутся хорошие воспоминания. И когда у тебя тоже они не самые плохие. По крайней мере, боль и малоподвижность не смогли помешать прикоснуться к душевной красоте и стойкости моих соседок. И мне уже хочется написать не статью, а что-нибудь масштабное об абсурдности нашего существования, страданиях, веселье и неизбежности всех этих впечатлений. Моя старая пиратка Татьяна Алексеевна, сухонькая и веселая Нелли Филипповна, безудержная оптимистка с украинским выговором тетя Рая – все они как сборник рассказов и эссе советского автора. В больнице мне постоянно хотелось что-то писать. Но я смогла написать только один пустяковый стишок, и смогла показать его только безупречной Галине Михайловне…
Ты открываешь глаза,
Удивленно выпадаешь из сна.
Койка стоит у окна,
В метре от тебя - зима.

Справа за окном - зима,
Слева у кого-то - сломана нога.
У той, что в углу - сломана судьба,
У той, что рядом - в двадцать седина.

Кому-то не срастить старых костей,
Кому-то не снести пришедших вестей.
Ты тут одна на ногах - у тебя два костыля.
Они не завидуют.
Они до слез рады за тебя.
Его ответы на вопросы так сложны, что трудно будет пересказать их вкратце, но в качестве основной причины он называет печальную итальянскую традицию взяточничества на местном уровне и эксплуатацию иностранными доминаторами. Все это в конце концов привело итальянцев к выводу, что никому и ничему в мире нельзя доверять — на первый взгляд вывод верный. Поскольку мир продажен, лжив, нестабилен, сложен и несправедлив, следует доверять лишь тому, что можно испытать при помощи чувств, — и именно поэтому по части чувств итальянцам нет равных в Европе. Именно поэтому, утверждает Барзини, итальянцы готовы терпеть ужасающе некомпетентных генералов, президентов, тиранов, профессоров, бюрократов, журналистов и промышленных магнатов, но в жизни не потерпят некомпетентных «оперных певцов, дирижеров, балерин, куртизанок, актеров, режиссеров, поваров и портных». В мире хаоса, катастроф и обмана порой можно верить лишь красоте.

вобщем, это про меня ))

— Нет, — прервал мамун. — Ничего из этого. Я не идиот, а только идиот может верить, что ваша церковь поддается реформированию. Однако я поддерживаю все революционные движения и вспышки. Ибо цель — есть ничто, движение же — все. Необходимо сдвинуть с оснований глыбу мира. Вызвать хаос и замешательство! Анархия — мать порядка, курва ее мать. Да рухнет старый порядок, да сгорит он до основания. А под пеплом останется сияющий бриллиант, заря извечной победы.

— Понимаю.

— Как же. Корчмарь! Вина!
KaurI
Блин, действительно зависимость. Из-за слабости... или не только? Как вновь начать радоваться простым и обыденным, но очень дорогим мелочам? Неужели, для того, чтобы прийти в себя, надо что-то или кого-то потерять, пережить что-то страшное? А может, мы - это всего лишь воспоминание о нас прежних, мы настоящие растворились в обыденности...

Malenkaya
ты наверное права...

Malenkaya
воспоминание, которое поддерживают родители, друзья... потому что они помнят нас яркими, счастливыми, когда мы приносили пятерки из школы или дипломы из университета... А мы настоящие - и правда просто отблеск того, что было...

KaurI
А что же будет дальше???

достало!!!!

Часто приходит в голову, что при всех моих недостатках, рассеяности, легкомыслии и малодушии, я все-таки взрослее и цельнее многих взрослых... Тех, кто считает себя взрослыми или стоит из себя взрослых... Почему я честно моу отдавать себе отчет в своих поступках, а люди, которые, как мне кажется, должны это делать намного адекватнее меня - не могут... Инфантильность, черствость, лживость и эгоизм, прекрытые добрыми намерениями, особенностями воспитания или чем-то еще - отвратительные вещи... Я наверное вседа была слишком лековерна и добра, надо как-то прекращать с этим и открыто в лицо материть тех, кто говорит тебе "солнышко", "лучший друг", "единственная вменяемая", а сам боиться замочить ноги ради тебя!!!
- Маша! Давай наводним Москву тем, чего здесьмало и что будет пользоваться большим спососм!! Что это?!
- Нуу.. Орехи, омуль, мед...
- Героин!!!
- Мда... Юра, кстати, на поезде вообще никаких кордонов...
- Да!!! Завалим тут все герычем!
- Мда... "Этому городу нужны наркотики"...


- Машка, привет! Что делаете?
- Привет, Кузнецов. Я читаю, Юра что-то ходит вокруг...
- Ходит?
- Ага, ходит... Он кажется только что просрался...
(Вопли Юры: да! да! да!)
- Просрался? А теперь ходит? Наверное заходит на второй круг!


Электронное...
- Батьку, чем можно развлечься в этом городе? Ты ведь недавно тут был...
- Дщерь! Развлечься в этом городе... Пришить карман на спину! А еще можешь сходить в литературное кафе на Таганке. Там сиживал Есенин и я.


- Юра! Да он злой как сука!!!! *****************Трам-тарарам!!!*****************
- Добрый...
- Да какой добрый???!!!! Злой как пес!!!!!
- Ты купила сок "Добрый"?
- Что? А... да... купила... апельсиновый... пей... прости, что сразу не предложила...

Москва

А что Москва? Ничего сверхъестественного. Город, который торгует. Люди в нем либо гуляют, либо покупают, либо продают. Ну и в различных комбинациях делают и то и другое... Кругом сплошной общепит и магазины... Исторический центр почему-то показася каким-то не очень историческим, по сравнению с Питером и Иркутском... Может быть, дело в том, что тут все слишком далеко друг от друга, нет этого тесного настроения...
Сижу в комнате общаги в Коньково, где мы живем, Юра за спиной тоже сидит в интернете и слушает отечественный рэп, который своим нагло-рифмованным вокалом сбивает все мои мысли и писать становится почти невозможно...
Все равно никто не читает моего дневника, так что моя просьба наверное улетит в небытие: пишите мне побольше, родные люди, я скучаю.

ВКонтакте

Родители в детстве часто обвиняли нас в зависимости от телевизора - и меня, и сестру, которая порядочно старше меня... Мы готовы были пялится в экран днями напролет не важно было - что показывают, понимаем ли мы это и нравится ли нам программа... Не думаю, что в 5-6-7 классе мне хотелось "ухода от действительности"... скорее просто не хотелось ничего делать, а телек было как раз тем, что позволяло ничего не делая, вроде бы быть при деле... Родители злились и, наверное, боялись, что ценности постперестроечного периода перекочуют в мою личность через голубой экран, а даже если и не поселятся, то по крайней мере останется зависимость от тв - признак пустоты и обывательского подхода к жизни... Но это прошло. В последних классах школы как отрезало - я перестала смотреть телевизор вовсе. В студенчестве стала смотреть футбол. На смену телевизору пришел компьютер, первый - ужасный, старый медленный комп, которым я тем не менее, страшно гордилась и очень любила. Кажется мне купили его курсе на втором... А что было между телевизором и компом? Кроме того, в помине не было мобильников - значит я обходилась без всего этого одновременно... Неужели тогда я только читала книжки и разговаривала по городскому телефону, у которого трубка проводом соединена с аппаратом? Верится с трудом, но наверное это было так... Впоследствии, пережив зависимость от смсок на 3-4-5 курсе и не до конца от нее избавившись, я подсела на "Контакт". Что это? Одиночество? Уход от действительности?
Иногда мне пишут много сообщений, часто - довольно приятные люди и даже любимые друзья. Почти прошло то время, когда мне писали МНОГО сообщений по-настоящему любимые люди. Сотню раз проверять страничку, чтобы на сто первый увидеть скупое сообщение от того, кто тебе действительно важен - есть ли в этом смысл? Если бы все попытки пообщаться оборачивались неудачей, было бы наверное проще отвязаться от этой заразы, но редкие сообщения от того, кого любишь не дают ни единого шанса забыть о существовании социальной сети. "Страсти — это единственные ораторы, доводы которых всегда убедительны." - сказал Ларошфуко...
Этот пост - попытка перейти от бессмысленного к созидательному. Попытка стать зависимой от творчества, радости создания текста, вместо депрессивного ожидания сообщений и просмотров страниц тех, кого считаешь убийцами твоей любви... Зачем нужен контакт, если кто-то уже никогда не напишет сообщения из-за того, что соскучился, а только из-за того, что ему тебя жалко. Противное чувство вины заставляет его забывать мои привычки, мои слезы, мои просьбы - каждый день, оно же диктует ему необходимость иногда писать мне и узнавать о моих делах... И главное, зачем заходить и проверять свою страничку, если кто-то, кого ты по-настоящему любишь, вообще не желает с тобой общаться?
Первый пост - первая попытка что-то создать, получился наверное самым скучным из всего дневника. Но он необходим, чтобы датой создания этого поста начать что-то заново, попытаться избавится от занозы в мозгу, стать проще и радостнее... Скучный пост - признак долгого пребывания в социальных сетях, признак болезни, когда творчество, которым я когда-то так гордилась, сводится к коротким статусам, которые никто не комментирует, если они не содраны с интернета. Убери занозу в своем мозгу, научись не ленится и писать свои самые лучшие мысли сюда - и это будет чем-то новым и, уж точно, более позитивным, чем набор воспоминаний, которыми дышит твоя страничка в контакте...

а чего тут стесняться?!

Ох, наворочено, накручено.
Ссоры, молчание с теми, кого называла "лучшими".
Вино и холод два дня на третий,
Потому что нет собутыльников лучше на свете.

Пить глупо, но что остается делать?
С тобой я готова всю жизнь на стаканы мерить.
А без тебя - буду мерить ее на поллитры.
Или на темные, тяжестью полные пинты.

Ликеры, коктейли, абсент, вино и текила,
Я все это знаю, а также портвейн, ром и пиво.
И в горе и в радости, с тобой, без тебя - все едино:
Вино меня любит. Взаимно. Непобедимо.
Он - твой друг, и мне он друг. Она - твой друг, и мне тоже. Она - твой враг, а мне - друг. Он - мой друг, а тебе - враг? Кто я тебе? Враг? Ты мне - никто. И никогда не будешь врагом. Я уже взрослая, и ты взрослей! Прекрати вливать моим друзьям в уши все это дерьмо про меня! Я больше не болтаю и тебе пора прекратить! Я даже способна тебя полюбить, но ты меня - очевидно никогда. Поэтому закуси свой язык и прочь из моих разговоров с друзьями - у меня с ними и без тебя есть о чем поговорить!!!!!

еще стихи

Себе - слёзки,
Алине - блёстки,
Кому-то - дрязги,
кому-то - мОзги,
Попову - виски,
Роговскому - Фриске.

))) графомания

Сомневалась, искала, страдала.
Убегала, вздыхала, писала.
Забиралась под одеяла,
Пальцы ломала.
Думала: "как всегда".
Прыгала из окна,
Сотни раз
Читала свой некролог,
Думала:
Какой был бы хороший предлог,
Чтоб вспомнил,
Чтоб вздрогнул,
Чтоб вздохнул,
Чтоб всплакнул.

Луна смотрит в окно.
Жива, в своей после давно.
Под веками - картин полотно,
Где она и он - как одно.

эх...

думаешь: я в сети, а он молчит... думаешь: щас напишет! он молчит. думаешь: может играет или смотрит кино, поэтому молчит? щас переключится и напишет. он молчит... думаешь: козел!!!!! молчит. думаешь: сука!!!!! молчит. думаешь: ВСЁ!! пусть он идет в .................. молчит. сто раз проверяешь сообщения. молчит. еще сто раз думаешь: ДА ИДИ ОН НА..................... молчит. отчаиваешься. грустишь. а тут он пишет: "привет! как день прошел?))" а ты: "привет!!! отлично!! а твой?))))"

снова случаи

Конечно, немного отличаются нравы – я уже упоминала выше о целующихся парочках в метро – но это не так уж удивительно, хотя таких пар, конечно, тут на порядок больше, чем в нашей скромной провинции. Но меня, приехавшую из чинно-благородного города Иркутска, где все еще немного дремучее и патриархальное, например, повергли в легкий шок две лесбиянки на диванчике в кафе– одна сидела в уголке, а вторая была изящно помещена сверху, самым тесным, так сказать, образом!
Некоторая фривольность почувствовалась мне в самом отношении Питера ко мне... Как будто общаешься с продвинутой столичной подружкой, которая снисходительно учит тебя как надо жить и вести себя. Эта странная рефлексия развлекает меня уже в который раз. Например, в библиотеке рядом со мной некоторое время сидела и занималась женщина средних лет. Потом собралась и ушла, оставив возле моего локтя несколько розовых бумажек. Это была стопочка рекламных листков брачного клуба. Я встала и хмуро оглядела читальный зал – больше ни на одном столе подобной печатной продукции не было. В другой раз я просто как обычно шла по Невскому, когда заметила в толпе несчастного промерзшего промоутера, который тоже раздавал какие-то бумажки. Конечно же, как при виде любого промоутера, я пожалела его в душе, но вдруг заметила, что он отчаянно пробивается именно ко мне через идущий потоком народ, подходит, сует бумажку, я хватаю на ходу и уже через несколько метров разглядываю: магазин эротической одежды «Эгоистка». Не смогла удержаться от смеха – ну куда мне, метру с кепкой, эротические корсеты или костюмы ведьмочек?!

Случаи

Петербург не устает удивлять, поражать и смешить меня с первого дня нашей суровой зимней встречи. Часто шагая куда-то по промерзшим камням местных тротуаров, я бормочу про себя свои путевые впечатления, за мыслью не угнаться – она может выкидывать такие изящные фортели, которые и не снились убогой письменной речи... Конечно, все это быстро улетучивается, но часть впечатлений о встреченных людях, каких-то забавных деталях или проишествиях можно попытаться изложить, пока зыбкие воспоминания этих удивительных дней не подернулись забвением.
Например, с самого начала поражала изнеженость и неприспособленность к жизни этого города: его администрации, жителей... В январе выпал такой снег, какого, говорят, не было уже 150 лет. Все в панике. Самый центр города покрыт непролазными сугробами, каких не встретишь и в Иркутске. Народ протаптывает тропинки, которые внешне похожи на лыжню. У нас бы, как мне кажется, за полдня убрали такие снежные массы хотя бы с Ленина и Карла Маркса. Тут же весь остроумный Питер упражняется на страницах прессы и интернет-изданий по поводу того, что мэр Матвиенко предложила жителям бесплатные лопаты для разгребания хотя бы самых неудобнорасположенных сугробов: «Мэр сказала питерцам: откапывайтесь сами!» И действительно, ничего другого тут не остается!
Всего за одну – две недели пребывания в этом городе, можно наглядеться на такие забавные вещи, что иному писателю хватило бы на целую книгу! Я много хожу пешком по центру – несмотря на то, что город большой, почему-то все рядом и до всего как-то очень легко дойти. Это тоже было удивительным феноменом до тех пор, пока ответ не пришел сам собой: Питер – это РОВНЫЙ город! Во всяком случае центр. Улицы его практически идеально горизонтальны, никаких лестниц или подъемов в горку, за исключением разве что мостиков через речки или каналы. Иркутск в этом отношении совсем другое дело, его рельеф намного рельефнее, а горки – ощутимее. Потому в СПб не только красоты, достопримечательности или погода способствуют прогулкам, но и особенности городского «профиля».
Гуляя бесцельно, или шагая в библиотеку, видишь много интересного, но все это проносится как-то черезчур быстро, люди пролетают на кинематографической скорости, да и сам ты идешь довольно скоро – тут останавливаться как-то нет настроения. Хотя я конечно притормаживаю иной раз, чтобы сфотографировать что-то интересное, но в такие моменты чувствую, что биение какого-то единого сердца этого города нарушается, и спешу быстрее закрыть объектив и шагать дальше.
Другое дело – эскалаторы метро. Это такое огромное и, возможно, непаханное поле для социологических исследований, что захватывает дух! Я медленно еду вверх или вниз, а мимо также медленно проплывают люди в обратном направлении. Я больше никогда не увижу их, они через секунду забудут меня, потому нет смысла стесняться - и я оглядываю внимательно их всех, стараюсь заметить и запечатлеть все, что они хотят сказать этому миру своим внешним видом. Это страшно интересно и даже приводит к некоторым статистическим выводам. Так, по моим наблюдениям, всех людей в метро можно поделить на 4 категории: усталые, читающие, целующиеся и прочие! Есть такие же как и я – усиленно глядящие на проезжающую мимо ленту, есть еще всякие удивительные персонажи...
Именно в метро и на улицах города мне попадались наиболее интересные экспонаты моей коллекции петербуржцев (черт, люблю коллекционировать людей!) Это и негры, которые в любой мороз ходят без шапок, и дети лет семи, читающие Джона Локка, бесконечные девушкив самых разных фантастических нарядах, скажем – в танкистском шлеме!
Естественно, полно зенитовских фанатов! Они не удивляют – почти те же цвета шарфиков, флагов, шапок, значков можно встретить в Иркутске благодаря играм всеми горячо любимой Байкал-Энергии. Поражает например то, что в зенитовской атрибутике здесь всю зиму (мимо футбольного сезона) можно встретить дряхлых старичков, презентабельных людей средних лет, у которых из-под какого-нибудь дико дорого кашемирового пальто выглядывает сине-бело-голубой шарф и выбивается кусок надписи «вперед!». Но особенно меня ввел в ступор болельщик совсем не Зенита, а Манчестер-юнайтеда. Это была субтильная старушка лет 70, которая занималась в зале дореволюционной периодики в той же библиотеке, что и я. На груди ее тонкой шерстяной кофточки изящно красовалась нашивка с манчестеровским чертиком! «Хулиганша» помимо того обладала правильной речью с архаичными оборотами и тяжелыми ботинками на толстой подошве!

Всего две недели жизни в Питере позади – а у меня уже так много накопилось впечатлений, что не влазят на в какие форматы. Я могу похваляться как старый пират: я видела удивительные вещи! Например, меня позабавили старушки на разных улицах города, которые в снег выходят из дома с зонтиками! Насмешила девушка страшно модная и глянцевая, которая шагала по улице в джинсах, заправленных в хромовые сапоги! То, что они хромовые, начищиненные как положено – это точно, я их еще только не понюхала – так внимательно узучила! Я видела дедушку в метро, который был одет как ветхозаветный апостол, видела натуральную андересеновскую финку (или лапландку) – смуглую сухую старуху в таких не-гламурных этнических тряпках, что захотелось ее сфотографировать, видела двух пожилых мужчин, которые в вагоне метро разговаривали о произношении и написании слова «сирота» в древнеегипетском и много-много чего еще... )))

вчера...

Сижу в огромном плохо протапливаемом зале библиотеке института востоковедения, с потолками где-то под небесами, да еще и с росписью в виде облаков, ангелочков, невиданных животных и птиц, с огромными окнами, гигантскими зеркалами... Мой стол стоит так, что я сижу спиной ко всему остальному залу, за спиной остаются советские предметы мебели, библиотекарши чеканки 1976 года, а передо мной - огромное во всю стену окно, а за ним - серый, заснеженный мир, узенькая полоска тротуара, проезжая часть, а дальше - огромная Нева и впереди, прямо по курсу моего взгляда - Петропавловская крепость, немного затуманенная из-за пелены снега и дымки, которая окутывает город в это время...
Передо мной книги, а во мне - усталость и скука от всех этих исследований. Несоразмерность величественной обстановки и простого, бедного и обыденного наполнения этого зала заставляют фантазию буйно работать, и мне грезится, что я – не я, а какая-нибудь отроковица из императорской фамилии, 555-юродная сестра цесаревича, или юная приживалка при дворе, которая живет недалеко от Зимнего дворца и в этот тоскливый день занимается французским или латынью, с интересом и испугом глядяд на Петропавловскую крепость, а на дворе – зима, середина девятнадцатого и, как всегда в России, в Санкт-Петербурге, особенно недалеко от Зимнего, сейчас очень и очень неспокойно...

)))))))))))))))))))))))))))))))))

[]

[]

[]

Нытье как всегда..

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.
О. Мандельштам


Была я уже тут в детстве – почти ничего не изменилось. Также нет денег, нет устоявшейся, крепкой, надежной радости общения с друзьями, нет ничего за спиной – идешь вперед по улице, а все что было до каждого шага – забывается, плутаешь, сворачиваешь за угол, ждешь за каждым углом чего-то по-настоящему хорошоего – но ничего нет, только собственноизобретенные метафоры, удовольствие приходится снова пить изнутри – как в школе, потому что некому подарить тебе его снаружи, забкая радость при каждодневной встрече с готическим храмом католиков с умиленной богородицей на входе, останавливаешься на мостиках – а фонтанки, мойки и каналы грибоедова все в панцире наприглядного желтого льда... такое же детское одиноческтво, которым надо уметь наслаждаться, и я почти умею... Утро, еще 20 минут и снова город увидит меня идущей в дальний путь по тротуару, распахнутые глаза стараются все успеть увидеть, чтобы потом забыть, чтобы пропечатать все эти улицы и храмы буквами из книг, чтобы запахнуть занавес сегодняшенего представления и заснуть, а потом снова синее утро и серо-бело-черный день...

рассказ о 29 января...

Пропуская прожитые дни, о которых может быть расскажу позже, а может быть и никогда, потому что мало ли таких дней – в огромном мире миллион городов и в одном только Питере наматывают километры множество девочек с перекинутым через плечо фотоаппаратом и сумкой, в которой бутерброды и конспекты источников 18 – 19 века, а потом, приходя домой сидят перед мерчающим экраном и пишут свои сообщения кому-то одному-ответно-безответно-по-дружески-по-сестрински любимому или множеству – в блогах, заметках, форумах... Если сподоблюсь, напишу обо всем прошедшем, а пока хочется вспомнить только один день – 29 января, очень, очень хороший день...
Утро настроило меня по-боевому – надо было идти в третью библиотеку из тех, что я решила тут посетить, это было конечно здорово, и именно этот пункт назначения я и назвала маме, сама решив, что если билиотека меня сегодня и дождется, то не раньше обеда.
И началось! Маршрут был намечен заранее и все было готово к тому, чтобы начать путешествие: бутерброды и карта города на месте, вся моя многочисленная техника (две трубы, плеер, фотоаппарат) рассована по карманам и сумкам, глаза накрашены, камелоты приведены в боевую готовность. Бедным камам, кстати, тут достается больше всего – если они и привыкли к огромным расстояниям, которыя я прохожу с момента нашего воссоединения, притом своей походкой кавалерьиста, отчего подошва с одной стороны неминуемо стирается, то не привыкли к здешнему отвратительному снегу – то ли с солью, то ли просто наполненного ядовитыми выбросами этого большого города; вобщем после каждого подобного прогона ботинки, высыхая, возмущенно покрываются густым своем белого сухого вещества.

О самом путешествии рассказывать нет смысла – если я не могу вмонтировать в уголок правого глаза маленькую веб-камеру, котороая одновременно передавала бы на весь мир и музыку, которая идрает в айподе, и мысли, которые многоуровневой разнонаправленной чередой пролетают в голове, и температуру воздуха, и снег хлопьями, который садится на нос и щеки, то глупо пытаться передать весь спектр увиденного и прочувствованного убогой косноязычной интернет-речью... Но о чем-то самом-самом рассказать можно!
Задумываясь об этом городе и всех других более-менее красивых городах, мне приходит в городу простая мысль – города интереснее природы. Люди ходят в походы, зачастую для того, чтобы увидеть, скажем, огромный мир с вершины горы, или красивейший водопад или что-то еще... Они непременно должны пройти километры скучного, трудного, однообразного леса, или (еще отвратительнее) поля или степи, чтобы таким своеобразным постом отчиститься от впечатлений города и подготовиться к духовному празднику, сравнимому с христианским Рождеством, только более языческому и дремучему – созерцанием снежных гор, звенящих ручьев, вековых деревьев... «Внизу не встретишь, как ни тянись за всю свою счастливую жизнь десятой доли таких красот и чудес...» - я бы поспорила с этим, но понимаю всю безнадежность этих споров, потому что все они разбиваются о простой постулат, известный, наверное каждому несчастному, душевнобольному художнику или сумасшедшему инфантильному писателю: рукотворное всегда проигрывает природному. Как ни тянись...
Но я просто маленький человек, и поэтому город, в котором впечатления подстерегают на каждом углу, и все-все вокруг вызывает кучу эмоций, полностью отвечает моим интеллигентским запросам о «море красот и чудес»...

Началось все с того, что меня догнала женщина, не успела я пройти несколько шагов по улице, со словами: «Девушка, вы деньги потеряли!» - и протягивает мою родную штуку, которую я пять минут назад положила в карман. Я в шоке и радости, поблагодарив, на ходу засовывая деньги поглубже за пазуху, иду дальше, улыбаясь и бормоча что-то – ни дать ни взять местная сумасшедшая, когда чувствую, что меня хватают за ворот, как ребенка детсадовского возраста. Такая резкая остановка привела к тому, что я перестала щелкать чем бы то ни было и расширившимися глазами проследила как передо мной в паре метров рухнула на тротуар куча снега с крыши. Остановивший меня парень уже деловито следовал дальше свои путем...
Эти два события на грани фола, на волне адреналинового прилива, произошедшие с таким маленьким интревалом и с такой очевидной связанностью мотивов, действий, реакций, заставили все внутри меня перевернуться: сердце упало, ноги ослабли, голова отчистилась от мыслей, а сама я вмиг невольно избавилась от всего неестественного-наносного-показного... Мир стал отчетливее и отчетливо проявился в нем новый аккорд – человечность.


А далее было несколько букинистов, которые я давно собиралась посетить, кулинария с невообразимо большой сладкой слойкой и долгий-долгий путь к Дворцовой набережной, где меня ждала неуютная Дворцовая площадь, долгие поиски и в конце концов – институт востоковедения – красивейшее и запущенное место...

Но не обретение потерянных денег или откладывание перспективы поломанных конечностей и смертельного испуга порадовали меня больше всего в этот день. И даже, как ни странно, не слойка размером с кабанью голову. Самым лучшим было то, что в библиотеке института востоковедения, в противовес всем прочим билиотекам, мне разрешили фотографировать книги. И тогда я поняла, что ехала сюда не зря...

Изначальное.

Давно замечала собственную нелюбовь к топониму «Санкт-Петербург» - как-то черезчур пафосно. Вот Петроград, Ленинград, Питер в конце концов – это звучит нормально. Революционно и по-боевому. Хотя город, конечно, этих названий не оправдывает.
Старинные дома на каждом шагу, на каждом моем шаге по центральным улицам, завешаны современными подсвеценными рекламами кое-где утонченными, гламурными, красивыми, но вызывающими ненависть: до умопомрачения дорогая одежда, бессмысленно-дорогие кафе, суши-бары, рестораны. Либо простенькими и дешевыми, с неоновой мигалкой, как правило перед входами в занюханные повальчики: "бар", "пиво на разлив", как в фильмах об английских промышленных окраинах. Эти как-то милее и ближе )))), но облик города портит не менее... Никаких тебе «Вся власть Учередительному Собранию» или «Все для фронта, все для победы». Такое чувство, что время в этом городе слизало языком весь советский период, и на смену разночинно-чахотошно-дворянскому котлу пришел причудливый клубок модного, изнеженного и выпятивающего себя на каждом шагу местно-приезжего населения.
Первые впечатления о СПб можно короко назвать: чахоточный мир. Или туберкулезный рай. Непомерно остро ощущается неравенство, незнание, собственная потерянность в огромном аэропорту, огромном метро, огромном городе, который больше чем мир, потому что мир – это Иркутск, даже Култук – это мир, когда тебе 10 лет, а этот монстр, поглощающий тебя – это наверное какая-то галактика... Постоянно сумрачный и холодный январь подогревает раскольниковские настроения, которые особо сильно охватывают в тесной маленькой грязной прихожей маминой коммуналки.
Зато комнатка, даром что холодная, радует, равно как и библиотеки и архив. Тут всегда тепло и хорошо, несмотря на пронизывающий ледяной воздух публичной билиотеки, где от мороза синеют ногти и пробивает дрожь. То же самое – мои антресоли – часто холодные, но уютные и полностью отвечающие моим представлениям об идеальном жилище...
Но это только первые, обидчивые с примесью нытья впечатления, которые позже разбавились огромным спектром увиденного, услышанного, удивившего, огорчившего и влюбившего в себя...
Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 7