Сердце остановилось. Я щупаю пульс на руке - он есть, он идет. Сердце когда-то билось, я точно помню. Оно гоняло кровь, и поэтому был пульс. Сейчас сердце молчит. Пульс есть. Что тогда гоняет мою кровь? Промысел Божий? Диалектическое равновесие? Детерминизм? Огромные белые птицы, величиной с микрорайон. Их крылья так медленно движутся сквозь воздух, словно они плывут в каких-то водах. Их крик начинается с контр-октавы и не заканчивается. Огромная белая птица садится мне на плечо. Она просит поесть из моего рта. Тихим скрипом вытаскивает она мою душу из позеленевших губ. Час за часом трясет мое тело. Утро все ближе, а значит новая казнь. Новая пытка. Солнце скоро сломает уют темноты, оно сорвет мой доспех, выбьет мой меч из руки, ласково и безжалостно ткнет меня мордой в эволюционный процесс моего вида.
Эй, привет! Ты забыл норму страданий, лови-ка вдогонку. Ты забыл черный крик голодных ворон на мокром снегу. Здоровья тебе не желаю, сам посуди, у нас снова весна. Снег тает и неумолимо обнажаются косточки, мертвые жухлые травы, голые корни. Вот тебе и холодный ветер в лицо, умойся и ты привычной злобной гримасой. Утро - и днем и ночью, только утро и холодный солнечный дождь. Ласковой ржавчины автомобиль ревниво стучит. Чем-то, где-то, зачем-то, и сам того он не знает. Норма страданий, и ничего личного. Ни фронта ни жизни, ни стрелки часов. Давай вспомним крутые клише, как там... Сердца осколки сжимаю в кармане рукой, жру ложками поэтический бред уютного мира слез. Привет и тебе, безымянный немой вечный укор. Да, я опаздываю, как и всегда. Да, я повержен в бою, как и было обещано. Надо мной черный крик голодных ворон и все те же осколки в кармане.
Я - мертвый человек. Общество воспитывает успешные кадры для восполнения и улучшения контроля над жизнью на Земле. Государства вскипают тучным маслом из плоти и крови. Мы ходим на работу, мы получаем пищу из рук себе-подобных, мы рожаем и воспитываем себе подобных живых существ. Но я - мертвый человек. Пища моя не имеет вкуса, мое вино - просто жидкость, она вовсе не кровь бога живого. Моя музыка не трогает струны сердец. Мой крик беззвучен. Я люблю женщину, которая умерла много лет назад, и чье тело все еще живо. Иоанн 3:16. Нет шанса выбраться из этого Ада. Я всегда остаюсь жить, остаюсь функционировать. Бесцельно, беспощадно. Но все же я кормлю птиц за окном.
Вглядись! Небо такое иссиня-черное, и звезды на нем - словно капли масляной краски, упавшие с кисти ловкого космического художника. Невероятно гигантских размеров, медленно спускается она откуда-то далеко сверху. Так медленно, что ее движение почти не заметно. Беспечный Город освещает ее своими ночными огнями, и ее очертания становятся все более различимы. Это рука. Невероятных размеров рука из монолитного камня. Пальцы ее собраны в кулак, и лишь указательный устремлен прямо вниз, прямо сюда, прямо на нас. Мы медленно плывем себе в сторону, вдоль по течению , и не в силах оторвать своих взглядов от этого зрелища. Звуки незаметно стихают. Цвета расплываются, смешиваясь между собой, и свет становится размытым и тягучим. Рука приближается так медленно, как это только возможно в почти остановившемся времени. Наступает мучительная тишина. Она начинает пронзительно резать нам слух, и мозг отзывается ударными темпами боли в висках. Пахнет уставшей испуганной мыслью о том, что по сути, нам очень зачем-то хочется жить. Но лень вспоминать, зачем именно. Пахнет приятно мертвой рекой и спокойным торжественным камнем. Город совсем растворяется остатками стройных цепочек сознания, мерно стекает краями на периферии зрения. Наше бренное судно вдруг замирает и совсем остается бездвижным. Вода отступает, смиренно спеша расступиться чему-то незримому снизу. Под нами взрывается ткань пространства и времени гладкой поверхностью каменной бесконечной плиты. Это всплывают навстречу небесной руке исполинские клавиши незримого инструмента из бездны самого дна небытия. Мы держимся за руки и сливаемся в абсолютной улыбке. Веки стремительно падают в такт ударяющей клавише о тугую струну нестерпимо звенящей пронзительной тишины в пустоте.
Состояние: Сломанные ребра болят с гордостью
Музыка: Iron Maiden - Twilight Zone
Человек всегда несчастен. Счастливый человек перестает быть таковым, это всего-лишь осознающее себя двуногое существо без мотивации. Счастливый человек- явлением тупиковое, и потому, обычно, временное. Пьяного настигнет похмельное утро, влюбленного - болезненный разрыв или усталость от скуки однообразия, поэт испишется, художник исчерпает воображение, и руки музыканта устанут от равномерно темперированного строя. Дети вырастут, а близкие люди состарятся и умрут. Человек никому никогда не нужен. Нужный человек перестает быть таковым, это всего-лишь удачно реализованное в обществе двуногое существо без мотивации. Нужный человек- явление тупиковое, и потому, обычно, временное. Учителя отправят на пенсию, владелец бизнеса разориться, бандита кинут его же дружки, а депутата поймают на взятке. Дети забудут родителей, влюбленные остынут друг к другу, и даже старый кот уйдет из дому умирать где-то далеко. Человек всегда окружен смертью. Живой человек перестает быть таковым достаточно быстро, ведь это всего-лишь питающее иллюзию свободы выбора двуногое существо без мотивации. Живой человек- явление тупиковое, и конечно же временное. Кажется, я тоже живой человек.
В моей жизни есть красивые добрые птицы и глупые черные псы. Темно-фиолетовые квартсекстаккорды и тяжелый слепой револьвер на шесть патрон. Иногда я смотрю, как проносятся никому не нужные дни за окном моего усталого авто. Люди просыпаются и уходят, а я остаюсь. Каменный, словно река. Бессмертный, словно сигаретный пепел. Укрытый от твоего бессердечного солнца, сплю я под снегом.
Состояние: глаукома как откровение высшего астрала
Музыка: Sadist - Nadir

III, 22:3

Параграф Третий, Фиолетово-каменный. Песнь №22. Стих Третий.

Вы стоите в таких-то пронзительных душных углах. Право, будто бы я вам несколько должен. Словно каменный ангел с надгробной плиты заграждает от вас беззащитное Солнце. Может подняться немедля и тотчас стряхнуть вековые унылые краски ушедшей навечно Зимы? Может напялить безвременный пыльный цилиндр и поношенной утереться улыбкой себе же во след? Вы спешите увидеть, узнать, опровергнуть, забыть, усомниться. Вы висите под потолком, неторопливых мелодий качая густую, щемящую грудь пустоту. Это казалось вчера еще невероятным - кто-то на утро умрет. Яркое близкое небо, красивые окна, все мои красивые окна и веселый такой, заросший могилами лес. Каменным одеялом медленно скрипнет жестокая стрелка часов, и беззащитные крохотные, последние больные осколки мои тоже умрут. Нужно подняться немедля и тотчас дышать-пожирать оглушительной памяти краски навечно пронзительной, близкой, такой неразрывной, мучительной, жаркой Зимы. Плачут пустые голодный руки. Навеки застыли стеклянные злые глаза. Вы стоите в своих неизбежно красивых углах, и вы отвернулись, конечно. Будто бы я вам и вовсе не должен.

III, 22:2

Параграф Третий, Фиолетово-каменный. Песнь №22. Стих Второй.

А что же прикажете делать? Проиграть в войне с минимальными потерями и высоко поднятой головой, так уж ли это плохо? На столько ли это скучно, на сколько и просто? Куда теперь складывать пищевые отходы, сгоревшие танки, долгие дрожащие тени? Где отыскать все безвести пропавшие доводы, чем теперь заменить навечно заснувшие аргументы? Тихая ночь бессовестно ранней зимы не обещает нам ничего. Но медленный поезд вдруг останавливается, и еще один бесценный вагон пропадает в самом конце состава. Достанем коротенький, нервно изгрызанный карандаш. Возьмем в руки тот самый ненавистный блокнот. Откроем страницу с загнутым углом. Она перепачкана бурыми пятнами и неровными нервными строчками какой-то непривычной мечты. Черта поперек следующей строчки, только что еще живой. Бумага как-будто плачет, но это единственный теплый момент во всей песне, измученной засильем ненавистных клише. Взгляд устремляется рассеянно внутрь разорванных слов пополам. Сквозь слова и буквы, через намеки и твердые смыслы. Он провожает в нелепом бессилии в точку стремящийся слабый вагон. Маленький остров чего-то родного. Он заброшен навеки, разграблен слепыми ветрами, раздавлен между стрелок часов. Уставший и сонный, медленный поезд заводит мотор. Вспыхнут в усталой печке угли. Треснут внезапно лихие и злые контакты электроцепи. Двинутся тяги, дрогнут стальные колеса. Медленный поезд вновь обреченно и страшно двинется в путь. Кончится тихая ночь. И что же прикажете делать? Вновь затеряться в ненужной войне фиолетово-каменным утром бессовестно ранней зимы?

III, 22:1

Параграф Третий, Фиолетово-каменный. Песнь №22. Стих Первый.

Граница страдания не определена. Черные клавиши, тем не менее, вязнут и тонут гораздо чаще, чем белые. Алкогольная реанимация психосоматических проекций обуславливается неотвратимой тенденцией удорожания стандартных расходных усилий. Усилий туннелирования бытия в альтернативное прошлое. Прошлое, где граница страданий предопределена. Черные клавиши работают парными выстрелами с разницей проявления от 100 миллисекунд с шагом в одну октаву, реже- в одну октаву и одну тоническую терцию. Моторика взаимодействия с Системой определяется модальным суффиксом общего стремления к ближайшей временной точке алкогольной реанимации. Естественный рост энтропии выражается дельтой от 0.5%. Цвет статических фантомных мыслеформ преобладает фиолетово-каменный, безжизненно серый с вкраплениями редких вспышек болезненных пульсаций скрытых подкожно артерий. Фаза состояния внутренних птиц- истерический ступор. Осознание редкое, жидкостное. Иллюзии одушевленных предметов чаще враждебны. Черные клавиши погружаются в липкое и вязкое состояние, стремящееся к засыханию и растрескиванию в финальной фазе. Белые клавиши тяготеют к топтанию вокруг Доминанты в лихорадочном ожидании алкогольной реанимации Системы. Эскалация энтропии вызывает резонансные вибрации, приводящие к спонтанным всплескам психосоматических проекций, находящихся на грани окупаемости стандартных расходных усилий. Граница страданий временно определена.
Однажды мы точно встретимся. Дежурный по фразам прощания снова заснул в строю. Эта война проиграна, как обычно в такие времена года. Держаться за руки среди падающих листьев воображаемой осени. Держатсья взглядами против ветра навечной жалости к себе нелюбимым. Однажды мы внезапно расстанемся, надрываясь от тяжести полных обид узелков за плечами. Предательски сухие глаза, и крепкие объятья сбившихся дыханий.

- Вообрази только. Стоит потянуть за краешек млечного пути, и можно целиком завернуться в покрывала бескрайней Вселенной!
- Ты опять говоришь чепуху. Я проткну все твои пальцы тонкими иглами, и заставлю тебя смотреть на безумие танцующей крови. Лучше молчи.
- Но ты ничего не понимаешь! Они же слышат нас! Твои губы нарисованы сахаром на раскаленном железе. Они шипят и просят снега, глупая тень!
- Но из твоих карманов вечно сыпется мелочь. Как можно серьезно говорить о богах, если не знаешь точно, сколько тебе лет? Ну! Сколько?!
- Ах, ты как всегда за свое... Ну пусть хотя бы раз эти окна раскроются раньше, чем ты заснешь. Тогда ты все увидишь своими глазами, и поверишь.
- Пустая трата сил. Я ухожу. Не забудь вернуть мои любимые черные сапоги. Весна давно кончилась, а новая никогда не настанет. Они тебе ни к чему.
- Весна никогда не кончится, и я все время оказываюсь среди луж и ручьев! Брось же свою бессердечность, и принеси мне лучше новый зонтик.
- Ну уж дудки! Ты не можешь нащупать ночью выключателя, даже когда он перед самым твоим носом. Зонты тебя боятся, ты их ломаешь и теряешь.
- Это от того, что они обидчивы и ревнивы. А я не люблю ревнивых. Все ревнивые должны жить в одиночестве под скамейками в парке. Понимаешь?!
- Я устал с тобой возиться. Вот тебе колючая проволока, обернись. Сойдет за звезды?.. Ну конечно, у тебя же богатая фантазия. Прощай...
- Стой! Ну куда же ты?! А кто же мне скажат, что любит меня?!.. Ну кто?!..
- Прости, я уже ушел слишком далеко.
- Пауки говорят со мной. Пожалуйста, я так одинок!

Жалость начинается вовсе не с важной буквы Z. И даже не с благородной J. И подавно никогда она не начинается с прекрасной буквы G. Она начинается на счет "и...", чтобы сильная доля не потерялась в толпе серых ненужных секунд тишины. Но твоя жалость начинается только на цифры. Все беды случаются из-за цифр, понимаешь? Забудь про них. Ангелам это совершенно ни к лицу. Однажды мы точно встретимся, и будем говорить лишь одну жалость. Такую сильную, что даже не будет стыдно сказать это паукам.