Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 9

***

Целовались, котики; съезжались, мыли окошко, радовались... Дети малые, играли в больших, на качелях важно раскачивались... Так скоро... Плакали, убегали, обижались гордые, себя потерять боялись, злились и прятались. Любить, как умели, пытались... Глупенькие, глупенькие, бедненькие-несчастненькие - возвращались, старались, вроде бы, каялись... То улыбались, то шипели, то скалились... Солнышко яркое ярости, жадности - слепило глазки. Словами злыми в сердцах бросались. В зеркалах друг друга - страшные, страшные видели сказки. Прошлого стены, боль и указки.

Прости меня, девочка. Мои демоны не знают, что значат множество человеческих слов, не видят преград, не носят голов. Вот Семимостье, канала рябь дрожжит в окно. Вот не твоё на картине лицо, вот не твой смотрит злобно кот, не твой цветок приторно-сладким цветёт. Я бы всё это сжог, веры огнём, если б смог. Но не смог. Страсти поток, не верие в волю и силу слов, условий заборы, это не есть любовь...

Тридцать третий

Шёл тридцать третий. Из городов сбежавший, исследователь жизни всё дальше шёл. Исполнилось предначертанное самим собой, для себя же. Как будто... Без дубовых листьев олова, крестов наградных железа и эдельвейсов... Каких бы то ни было. Без истинной радости. Просыпаясь в разбитом теле, в сосредоточености выполнения ритуала, с межхребетья пустотой, высотами, снега тяжестью одиночно сражаемся. Без приказов, ради падения подъём и падение ради падения. Где то, где весна, раз шесть раз за зиму... и видно с гор моря блики... К нему за закатами едем мы и горных цепей, под прибоя шум, в облаках плывущих, вид грозен...

‌Вот двадцатые октября. И лес, сбрасывает каштаны в папоротниковый сумрак... Вот я, всё ещё ждущий. Снега, смерти... Но сперва снега. Чтоб в дурака игры доиграть. Нажраться белого, холодного, резать гору и колоть. Лететь. Солнечная благодать и белые зубы Аибга кажет, в кухонное оконце. В городе пальмы, во дворе хурма. В голове пусто. Создаю ритуалы, рушу спонтанно, спохватившись неизбежно каюсь, суечусь, попускаюсь, тянусь, отжимаюсь, никогда не вспоминаю лето... Пятигорья ночи томные, липкие. И как камлал Paystovskiy Dark Theurge. И смертей всех этих хоровод... Как поразъехались по тюрьмам да кладбищам молодые, красивые, числом полудюжинным. И эфедровая тропинка в полынный лес... И шторма шум, и гроз светопреставленье, и до коленей рваных беготня. До невозможности перемещений, выдохну - приму, выдохну - приму. чтобы сиди, чтобы смотри на горизонт. Не делай. Не желай. Смотри... как они появляются и исчезают, появляются и исчезают, снами, миражами, знаками на воде, людьми, до крика "завязывай!", до тех прекрасных из разочарований, что снова заставят отправиться в путь... Чуть ближе к себе стать. Разливаются дымы над городом - то хоронят листья палые. Урожая праздник, минул... Жизни, как жито собраны, богато, безжалостно. Моей же добычи, вдоволь мне - шиповника горсть красного, горсть чёрного; да иллюзий глаза, теплом полные, прекрасные - снотворные; пальцы стылые, орехи грецкие... Дороги да истории... Я всё забуду, как сон...

‌В последний день зимы, тонким нектаром подснежниковый лес пах... Сносная не бытия тяжесть и бытия лёгкость невыносимая. Останавливаешься, замираешь и стоишь... в невозможности пошевелиться, мёрзнут, ноют уставшие пальцы. Взвешивание закончено, ничего не смысленно, не обязательно, не весомо, нечего хранить, держаться не за что... Корни не пущены, скоплены гроши... Жалкие. Глаза серые зовут на север.

Леты

Громоздились нелепые башни, лепились за ними плотно дворы, эстакады, мосты, поднялись на шпалах трав тьмы... Не гасло ночами небо, да таяли дни. За Длинным Солнцем придёт чёрная Луна. И за холодными дождями, умывающими это лето, придут, чуть менее холодные дожди... Пепельно-серым, прохладной сыростью днём отмеченным, Ананасовый Экспресс прибудет на конечную свою станцию... "Тотальное Душевное Одиночество". Как медицинский факт... Тяга.

Чёрным доктором детей, с рождения поломанных, врачевать - устал. Детей без мозгов, крик, слушать. То купить франциск-топор в две руки, то заторчать и торчать и торчать, то взяться за ножи-сабли хочется. Как спонтанная реакция на заселенные пространства вокруг. Смотреть с балкона как гаснет за домами блеклый день, летит пух, вязнет не дозревшей айвой в глотке апатия, пухнет простуженным носом уныние, воет сама на себя обращённая ярость. Расстройство восприятия реальности. Откат. Ахуй. Похуй.

Промозглой ночи, одной из последних, веселье. Этого перехода из весны в осень. И город скопировал город. Меня поймали за нос и сказали "дурак", и в руки мне дали ножницы. Вот лавочники и лучезарная дельта на лавках их, вот шуты, вот доблестные сэры и прочее отребье. А что в небе? Там, куда все мы здесь лезем. Там на небе богам скушно, над толпой пляшущей, пьяной - варят камень. Ушел в переход Джисус. Бог на кресте - не ведёт торговли. Пойду и я, мимо йогинов принявших самоотвод, лежащих в позе младенца на на тратуарах, возле здания Курского вокзала, ждущих свой скорый поезд прочь. И знаком сниже - на парковой плитке, весёлым мелом, мой пункт назначения вписан.

Это похоже на игру в подкидного. Ответом на билет безвозвратный - Волшебная Иллюзия Возможного Тепла. Ответом на заявление "прочь" - новое приглашение продать своё время и руки. Что дальше ?

Ведьмины подарки не беречь - передаривать, уехать к морю, сидеть на камне, в одну точку на горизонте - смотреть.



Состояние: сказочный мудила новой луны
Музыка: Swans - Cloud of Forgetting

Парк Победы.

Долга весна. Холодна. Зима привет шлёт снежный, северно. Бывать, чему не быть, верно.

Бывать. Хмурому лету, тринадцатому месяцу, восьмому переезду и заболоченным лесам под Апрелевкой. Воде чёрной - психоделической - бывать. Завидовать злобной завистью. Всем живым, целеустремлённым, влюблённым, наполненным. Быть невидимым... или просто не видеть. Ненавидеть останки надежд. Донашивать красную одежду, чёрную одежду, одежду чёрного доктора. Копить цифры, жечь цветы - жадно. Въехать триумфально на Ананасовом Экспрессе, вдруг... - в Абсолютную Победу прозрачного вечера после первой грозы.... Вымыта из воздуха пыль, вскрылся душный день - ливнем, дыхание - восторгом. Чистая, беспричинная эйфорическая радость жизни. Победа. Как жить после ? ...Отдать последний рупи уличному музыканту... вывести из Декатлона борд, как коня цыган.... Катать. Охуевать. Срезать с себя ставшее привычным лицо. И снова...




Состояние: пасмурно
Музыка: слушай экзорцист - мир, кек, мдма

***

Знаешь ли ты, помнишь ли ты, как убивает Солнце... Как отказывают ноги, сажей жирной, чёрной, до колен вымазанные. Как гаснет сознание. Как иллюзорна и опасна тень. Колюч кустарник. Как лежит безжизненно, в холмах этих полуденных страшных, иссушенных, россыпь камней, деревней бывших некогда. Как шли мы, на встречу рассвету, поднимавшему в чистоту небес перо облаков, из за черного трафарета гор. Босые. В верх, по выженым склонам безымянной шмошан-горы... Вымершей. И вчера рассечена, вычищена, залеплена пластырем пор рукой дыра, что вскрылась во мне, в ночь на Шиваратри... Только вперёд теперь - на лбах тики белым випхути ставленные... Как в горячем ветре блуждали мы в логове скал, сгоревших деревьев, помнишь? Потерявши себя, дети малые, шрамами меченные. Как сидели, на вершине этого древнего не человеческого храма и смотрели... - плывет в знойном мареве далекий островок зелени - Путтапарти... Только бы дойти... Придорожный кран, дрянь-вода - Фшшшш... Россыпь чёрной мелкой ребятни, мясные лавки и свиньи у мусорной поймы реки Читраватти.

Саи Рам! Парашанти Нилаям ашрам. Тут все ходят в белом. Севадалы стары, толсты собаки и обезьяны. Тянется из репродукторов, как кисель: "шааанти, шааанти, шааанти... ". Есть разноцветную обильную медицину, прасад, спать, заживать, носить рудракшу и шафрановые одежды садху, сидеть в тени цветущих деревьев, под куполом из чистейшего золотого спокойствия. Укрывшись в пекло на холме, под истекающими водой тремя огромными пластиковыми резервуарами на бетонном постаменте, варить чарас на булавке, дуть в сякухати - ждать ночь. Когда прохладный ветер позволит шевелиться. Чтобы поднявшись на крышу шеда и устроившись в одном из бетонных желобов смотреть, как луна заливает ярким белым светом окрестные холмы, мандир и дворцы над садом... Или пробирается через глубокий звёздный поток, с вывернутыми вверх рогами - колдун - месяц. Резать дыни, одну за другой, ржаво-чёрным с загнутым клювом, ножом. Пребывать в Сказке.

Вторая половина марта. Путтапарти. Штат Андха Прадеш.

Из анабиоза в авитаминоз.

Курлык, Совушка, пригревает Солнышко? Грязная пена последнего льда, снега, финального дождя ждёт. Весна прибывает. Лицом пыльная, ветром холодная. Бледным нам бедным, из зимы, как из подземелья вылезшим, привет шлёт. Пахнет. Окурьём землю засеянную, вскрывает.

Наградило здешние руины... Свет случился, вдруг. Затащил на крышу чайное барахлишко, проливал, щурился, от ветра за ржавьём труб прятался, ворон слушал. Смешно. Тошно. Понятно. Неизменно одиночно. Красного шара Солнца, с небес открытых, падение. Наблюдал. За все семь башен, за горизонт дымный, за лабиринт, построек, строений, строений, домов, сооружений, что во все края... - не счесть.

Месяца считать. Охуевать. Десятый прикончить, да двенадцатому не бывать.

***

Кашлял беспрестанно, сухо, одинаково, не спящий, шипящий автобус. Тьма да тьма. И воздух снаружи вымерз. И час за часом - всех двадцать два, беспокойных морочных попыток уснуть... Пыток. Поднялся из полей, да ушёл в мутное небо Орион... Где то под Воронежем. А здесь, всё тот же туман лежит по утрам над горами, улиц пустых, сонных галлюциногены - юга... Реликтовый трамвай предобденный, в получасье раз, везёт надменных старух. И мягко греет солнце обращённое к нему в полдень ухо. Уходят отсюда люди. Выходят прочь. Кто из ума, кто из жизни вон. Близкие-далёкие. Прячутся снега по лесам, оврагам. И мне 32 теперь... зачем то... И никогда не будет ей 25...

Тяга пустоты. Пустоты тяга. Вспухла, схлопнулась, втянула. Слёзы выжала да смех. Мы ещё обязательно встретимся. В жарком лете Вальхаллы. Все вместе...

В четвёртый месяц зимы, я усердно выдумывал смысл. Да не выдумал. Вожделел свои вожделения, да попустился. Ежедневно, в привычную вязкость человеческих масс, подземельных маршрутов с юго-востока на северо-запад и обратно, кости мои брошены. Цветов валдайских запах, ежевечерний дым. Стекла прокалённого, давно уж чёрного, объём, до тла. Выгорел. Лопнул.

...Приход.

Метельные дни

Вот город. И мостовой камень квадратен. И клумб гробы беттонны, мраморны. И волной бегущей шифера, режет крыша мир, между стенкой, зелёным грязно в бесконечность крашенной и дымом из труб, над серо-бетонным, оконным, растянутым, в опор-проводов фрактал пойманным. Это один из классических сюжетов - поиск клада в стылом парке Коньково, осада замка во снах, возвращение в дом, что якобы твой. Смерть бога. Изо дня в день.

А на площади стоит зиккурат, в зиккурате лежит труп. Наматывает на себя людей город, накручивает. Месит, месит, месит. Катает по кругу. Погружается в Йотунхейм, ледяной, снежный, сумрачный. И мы с ним, маленькие. Созерцатели иллюзий и метелей. В чёрном кабинете ебашит индустриальное техно, давит нойз, раскачиваются тела, извиваются пальцы. Слухи о людях, пьющих людей. Не слухи.

Мы завариваем, проливаем, крапалим, курим, живём со случайными. Встречаемся, улыбаемся друг другу, подолгу смотрим в глаза. Тянемся. Спим на полу, свернувшись тёплым клубком, обнявшись как кошки, на чужом ковре, под чужим пледом из Куллу. Заряжаемся, тепло в сердце копим, чтобы иди дальше, слякотью улиц. К своим неизбежностям. Порознь.

***

Собак пустых, утренних, бег. Полян топь, да лесов мгла. Водит мухоморье хоровод, желтеет лист. Не сложилось, не сбылось. В лете гор сгинуло, укрылось осенью, другой тропой прошло, морем смылось. Сменилось красно-черное - черно-серым, а бетонное, лишь грозней, сквозьней, да промозглей. Дождался, да пустоты. Эй! Есть ли здесь ещё кто-нибудь, кроме тебя?

***

Комната наполнялась вязким сумраком, густеющим быстро, как овсяная каша. Каша на чернилах. Почти уж до краёв. Укрыться, захлебнуться. Таджикские женщины жарят рыбу, варят молочный чай, трещат о чём-то, по своему, за стенкой. Змей-Селиванов, шавасана, наушники, платком завязаны глаза. Я тихо прикрываю дверь в его хаотичное гнездовье. В чертогах чёрствых Чертаново кончалось лето. На чистяке, турнике, морковном соке, импрессионном методе изготовления ключа. Бродило дворами, меж панельных, серых. Битцевским, истоптанным, лесом плоским, душистым, землистым. Мыло грозами. Таскало окраинами, подземкой, как глубинным мутным течением. Играть в поводника - подземника... Кислородная стрелка ложится на ноль. Поёт электрический хор. Взгляд спотыкается об убитую мышь на стене вагона, о трафарет чёрным - "дно" на щербатой опоре привычных бетонных заборов. Доцветало лето снами... Во снах пузырилось словами, фракталило мхами, горами да водами, лицами, околицами, небылицами. Раскатилось яблоками в высокой траве. Время кочевать.

***

Это будет сказка про лето тысяча и одного дождя. И двух десятках раскаленных асфальтовых дней. В плоском, квадратно перпендикулярном, одинаково газонно стриженном городе. Огромном. Шуршащем о деньгах. Пьющем, юзающем всякое; бледнолице, разношерстно и целеустремленно бегущем вдоль гари и вони часпиковых проспектов. В сумеречных парках пустота. В подземелье духота и машинный вой. Взгляд выхватывает в толпе лица. Как маски. Редко глаза. Как выстрел в упор, но мимо. Калейдоскоп... Меня тащит в потоке вспышек света, грохота, воя и визга, стальная кишка набитая мясом. Мои пальцы медленно, неотвратимо, соскальзывают вниз, по сверкающей, будто ртутной поверхности стали поручня - уже вечность... Уже вечнось... Чувствую всю дикую мощь силовой линии, дарующей жизнь не живому... Падаю, падаю, падаю в неё...

В этой сказке всё на своих местах. Параллакс, зашитых в стекло и пластик, ряда близнецов-башен, монолитной дугой высящихся над плотным, потоком машин. Кислотная резиновая блевотина детской площадки на дне. Привратник важный, пиджачный, у шлюза. Мрамор и хром. Зеркала. Дыры - беупречным рядом пробитые кем-то, в стенах под дорогое дерево. Она ждет. Время никогда не подводит. Никто никогда не видел её лица. Она сама никогда не видела своего лица... Это ли не свобода?

Я же, окончательно перестал злоупотреблять троеточиями и названиями. Выпал осадком, в беледных стенах сквота на Милютинском. Под самую крышу траверсы древних лестничных маршей.

Луна растет.

***

И лопнуло на небе Солнце и замазало светом белым окна в доме моём, где Чернокот песни свои воет. Ночь - Сумерки. Она - кошка. Её хочется взять на руки. Протяни руку - убежит. Это самая веселая в мире игра - игра в прятки от самого себя. Я уже кажется в неё проиграл полностью... В том подъезде, в первую же минуту. С первой же плюхи. Луна - жёлтая круглая рыба, всплывает медленно над полипами бетонных коробок, расцвеченных квадратами окон. Смотрит. Смотрю я - в глаза серые, смеюсь. Пустые переходы заполночного метро. Варю на булавке, смотрю как моё ожидание терпеливо ждёт того, что как уже давно казалось, никогда не может произойти. Фуллмун в мидзоммер. Гаданьям на мэсседжере не верь. На корабле моего одиночества, вдруг поднят бунт.
Состояние: говорить.
Музыка: Ночная Трость - Раннее Утро

4 : 20

Есть время ждать свое время. Есть время сеять. Есть время взращивать. Есть время пожинать плоды и пожирать их. И время закапывать кости. И мириады иных времен. А есть такое время - 4:20 - время золотого света, рассветных косяков, распахнутого настежь купола неба, персикового тумана над розовой водой и замков в облаках. Ночь насквозь - 3 часа, и не гаснущее на севере зарево Белой. Дюзы окон - чистейшим солнечным пламенем - в клубах белого пара - космические корабли небоскребов. Время, когда ничего уже не важно, время, когда все правильно.


[boom]

Всегда хотел узнать... каково Ему, там - на верху...

***

Нет ни ада, ни рая, о Сердце моё...
Нет из ****** возврата, о Сердце моё...
И не надо бояться, о моё Сердце...
И надеяться, тоже... не надо...

Адуэ Агуа Тод

Человек, бегущий по первому,свежему снегу, плотно упавшему на эти пустые не видевшие никогда асфальта улицы. Тишайшей ночью. Ошеломительный луноход, позаброшенный в звездной степи, развернувшейся от края и до края, над спящим, вымороженным городом. Смеющийся над своей свободой. Я уже продал все игрушки, что собирал, одну к другой - все пиздатые, этот никогда не исчезавший во мне ребёнок, что вырос на руинах империи, среди свежих еще трупов заводов, фабрик, аэропорта, окружавших наш зеленый, окраинный район в 5 домов, как грандиозная Зона. Я уже стал легче воздуха. Не держу и не держусь. Я уже лечу. В Йоль на наши горы без меры проливалось Солнце, и я срезал с себя все чужие ритуалы, смыл родниковой водой, заел мухомором, закурил душистыми цветами и возрадовался. Трупы территорий разложились, я обнаруживаю себя среди грохочущих, вязнущих в пробках, пыльных предновогодних улиц, парковок, стеклянных коробок. Хромающий на оба колена... Хитроумный идальго выдумывающий себе все новые мельницы, чтобы не ебануться окончательно, или только от того, что уже ебанулся... Сколько времени уже я живу так... "грабежом да подаянием" - говорю я людям и смеюсь... Торговец цветами...

В инфернальной хрущевке, через плотные красные шторы - грязно-кровавый мрак. На полках черепа. На стенах странные, размытые, не резкие фотографии и куча, куча не понятных вещей сваленных грудами по всем углам.. Холодно и влажно. Душно. Охуенно сташная колония черных плесневых грибов уже взяла штурмом всю площадь потолка на шестиметровой лоджии. Сбрасывает споровый дождь на напитанный влагой, психоделической раскраски диван. Диван давно с ними в сговоре... узоры плывут, кислотные цветы фракталируют... Диван дышит. Диван знает об этом. И я на нем, сидящий с ногами, полупорзачный, курящий омерзительно вонючую сигарету, постигаю тот факт, что "Я Знаю Как Жить". Факт, пришедший ко мне хлестким ударом кнута - первой, сокрушительно-не человечески поражающей своей простотой и ясностью мыслью. Величайшей, простейшей, очевиднейшей истиной, явившейся, вынырнувшему из смертельно лютого бэда, Мне... Вдыхать и Выдыхать. Жить.

"От восьми до двенадцати, братан", первое что говорит Дикий. Когда давно витающая в воздухе мысль обретает свои слова. Смотрит какую то долю секунды мне в глаза, неожиданно кристально трезвым, взглядом. От недельной давности снегов, только черная вязкая грязь, расплескалась по дачным линиям... Бери и делай, просто бери и делай... Но не сейчас, нет, не сейчас. Просто сиди и смотри. Сиди и смотри. Как она проливает чай, как она выдавливает сок из грэйпфрута, как с золотого песка слизывает океанская волна лингам и прячет моментально в пенных волосах грандиозного Посейдона, как исчезает мгновенно любая иллюзия в раскаленном воздухе Циганского Царства. Успеваешь только улыбаться и качать головой - вот так... ... ...

***

В ночь полулунную, на праздник осеннего равноденствия, конструктором ломанным валялся я в доме боли. Забитым, сухим, фильтром носа, тянул я жадно, редкими порывами проникающий в душное, зловонное чрево палаты, прохладный ночной воздух. Я спал. И знал что спал. Я видел сон, и руки свои, синим светящиеся изнутри держал перед лицом своим. И пальцы мои - сине-красный огонь, что трепещет десятью факелами газа, как на сильном ветру... И силой воли своей, стремлюсь я, сложить рвущийся огонь в форму и плотность фаланг.

***

Заброшенный ангар депо. И в открытые створки ворот, заросшие сухой уже травой, веера ржавых рельс. Медленно идет снег. Падает и тут же тает. Разложив газету с драпом, на какой-то железяке и ссутулившись над ней в 3 погибели, стоит Берел - пытается забить "урода" - ворчит. Борода, ирокез, на нем одни штаны - черно-бело-серый камуфляж. По моему он даже босиком, как пристало настоящему троллю. Рядом с ним, верхом на этой же железяке сидит Лала, на ей такая же дикая розовая олимпийка как на Ладжое из клипа. Смотрит как возится Берел, курит в затяг, выпускает дым белыми клубами, молчит. Постоянно курит. Я стою оперевшись на верстак, выволоченный из утробы депо и стоящий теперь поперек входа, на рельсах. Пахнет старым машинным маслом и металлическим тленом. Ты сидишь рядом, на этом же верстаке, обхватив колени. На тебе моя старая олимпийка в 3 полоски. И ты что что говоришь мне. Жестикулируешь и хмуришся. Я ничего не могу разобрать. Твой голос доходит до меня через вязкую толщу ватной глухоты, сопровождаемой постоянным высоким писком. Я сморю как падает снег. Пытаюсь вспомнить что же случилось. Так было когда-то - граната взорвалась в соседней комнате в подвале. Но это не то. Не тогда. Иногда ты дергаешь меня за рукав и я опять смотрю на тебя. Ты снова что-то говоришь. Долго. Потом снова вижу Лалу, которая все так же дымит. Сколько ей? 4?... 5?... Потом снова снег... Ничего не разобрать.

Плотный северо-северо-восточный гонит нас, волны и облака на юго-юго-запад.

Только и оставалось мне, что щелкнуть зубами, сидя на корточках и раздвигая исцарапанными в хлам, от пальцев до плеч, руками, колючие заросли; словно в тщетной попытке ухватить нечто-Ничто, абсолютно полно символизирующее все то, что простиралось предо мной во всем своем солнечном великолепии - некогда возделанную поляну, редкие заросли чертополоха, облюбованные дюжиной огромных оранжево-черных бабочек. Высоченные, тощие, растения возносящие свои колючие головы на три с половиной метра, в попытке упереться в раскаленную, бледно-голубую крышку, всей этой безумной сковородки диких зарослей, простирающихся на многие километры вокруг - небо. Набег не удался. Провалился в пустоту, остановился и превратился в осторожные поиски, среди брошенных в предгорьях, поглощенных и медленно, но уверенно, перевариваемых в утробе непролазных колючих пампасов, раскаленных безжалостным полуденным солнцем и лишенных малейшей надежды на ветер, руин, домишек, сараев, завалившихся заборов, строений. Пахнет креозотом. Настоящий замок, построенный каким то сумасшедшим из железнодорожных шпал, мрачной полуразрушенной громадой разлагается поблизости, скрытый непролазными кустарниками. Цепкие, лезвием распускающие кожу рук, лапы ежевичных побегов, тянущиеся друг на встречу другу, в исчезающе-тесных сумрачных тоннелях - все что осталось от дорожных линий. Периодический тонкий птичий пересвист... где-то неподалеку осторожно бродит Тролль, тянет носом воздух... всматривается в дебри, все еще в надежде на дюжину ударов ножом и добычу. Только стрекот насекомых.

Отторгнутые системой, выблеванные, недопереваренные ошметки, лишние люди. Сфабрикованные, за отсутствием законной формулировки "НЕДОСТАТОЧНО КУ ГОСПОДИНА ПЖ" - конторские акты "о". Январское, ослепительное солнце, отражающееся от снежных горных вершин, бесконечно. Полеты на яву в глубоком белом, молочно-непроглядном, по Северному Цирку Чегета, когда рельеф угадывается только по чередованию, вдавливающих в тебя в склон, мягких, тяжелых лап перегрузки, и долгих секунд невесомости. Февральские дропы в личную пустоту и повсеместную неизвестность. Попробуй потерять хотя бы малую часть своего личного мяса. Насколько это сделает тебя осторожнее ? Попробуй посмотреть сон про то, как ты, выжатый как тряпка, после раскаленной дневной душегубки своего девятичасового вынужденного цигуна, черно-липким, летним, душным вечером, потыкал острым два, агрессивных не в меру, тела на заросшем, глухом теренкуре. Сможешь ли ты чувствовать в себе искренность, глядя людям в лица? А иногда я закрываю глаза и подолгу смотрю, как "внутри меня растёт дерево. Его корни становятся крепче. Бесцветные живые отростки, используя пути вен. Стремятся вниз, ищут землю. Дереву нужен покой. Чтобы стоять на одном месте и думать о том, как далеки звёзды. Я чувствую: в моих лёгких распускаются новые и новые листья. С каждым днём становится труднее дышать. Дереву не хватает света моего внутреннего солнца. Его ветки прорастают в мои руки, пытаясь поднять их вверх к огромной яркой звезде. Иногда я чувствую, что дерево думает вместо меня. Я понимаю это по мыслям о будущем столь далёком, что не могли родиться в голове человека. Когда я ищу своей отражение в серебряной скатерти озера. Ко мне прилетает чёрная птица. Она садится напротив меня и пристально смотрит. в пока ещё едва заметную пустоту моих глаз. Пустота растёт. Птица знает об этом, Она выбирает в какой из двух глазниц будет её гнездо. Острый звенящий клюв пугает меня. Однажды я проснусь стоящим на вершине холма. в сверкающем ливне оловянных капель скорбящего неба. Сотней сильных гибких рук держусь я за ветер. Мои слова желтеют. Я разговариваю с прошлым. Оно бесконечно...". ...Открываю глаза, выключаю звук - вечность прошла... еще одна. Ничего не знаю. Ничего.

Мне 30, я веселюсь, борода, гитлерюгенд. Вылезают на руках змеистые трубы вен - просят радуги. Проебана весна. На пальце шрамами от трех стальных зубов двукиловатной неорганической твари - вся память. Лето потрачено. Все. Полностью. Вплоть до 45 августа... Куда я? В зиму, в зиму... Больше то и некуда, впрочем... Смотрю на людей, плывущих мимо, в своих отдельных реальностях... Недоступных, обособленных пузырях собственных игр и иллюзий. Сохраняю фоточки... на память. Варю чай драгоценный, на своем балконе, в одно лицо. Проливчик, еще проливчик... В голове включается море.

То ли это весна, то ли это февраль...

То ли это весна, то ли это февраль... не разобрать. Третьего дня теплый ветер гнал по улицам пыль, и я видел цветы в сухой прошлогодней траве... В сосновом бору треск вскрывающихся шишек и 26 сраных градусов тепла... Над волшебным лесом Хугин и Мунин парят, смеются. На Белом Дереве - прошу сил. Выбираю южные прогретые склоны. Карабкаюсь по кулуарам наверх. На бойницах Бастиона провожаю Солнце. Вспоминаю ту вымороженную ночь, где древние дома с обвалившимися балконами и просевшими крышами могут светить единственным живым окном во тьму дворов, где вьется ледяная дорога в лесу и зеленых лун фонари, ту ночь, когда мне стали кристально искренне безразличны те двое, идущие за мной... В ту ночь, я взял и расстрелял их из своей жизни нахуй... Дзен.

Сегодня пыль водяная смывает с лица моего остатки злых снов... первых и последних. К чему они? Все равно, когда я начинаю поиск, я уже знаю где та чертова вилка которой я мешал еду, когда готовил. Она уже в мойке. Кто взвешен был и легок оказался не стоит ни слов ни снов.

Сегодня пыль водяная смывает с лица моего остатки слов... вчерашних, искренних... бесполезных... никто не хотел так, но иначе не вышло... я - каменное лицо спящего, покрытое лишайником эмоций. Я бы вернул, я бы хотел, я бы, я бы... зх... С каждым разом, с каждой фазой меня все меньше, меня все тише, все спокойнее...

Обвиненный в отсутствии чувств и не нашедший, что сказать в свое оправдание... Пиздежь все слова... Пиздежь. Не могущий вынуть из из своего нутра, разложить на солнышке - на смотри. вот, вот и вот, а еще вот... настоящее, не поддельное... моё. Пью каа, разгоняющщий, просветляющий, топырящий щщи в обращенной, во все окружающее, улыбке. Дзен.
Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 9