Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 8

Из анабиоза в авитаминоз.

Курлык, Совушка, пригревает Солнышко? Грязная пена последнего льда, снега, финального дождя ждёт. Весна прибывает. Лицом пыльная, ветром холодная. Бледным нам бедным, из зимы, как из подземелья вылезшим, привет шлёт. Пахнет. Окурьём землю засеянную, вскрывает.

Наградило здешние руины... Свет случился, вдруг. Затащил на крышу чайное барахлишко, проливал, щурился, от ветра за ржавьём труб прятался, ворон слушал. Смешно. Тошно. Понятно. Неизменно одиночно. Красного шара Солнца, с небес открытых, падение. Наблюдал. За все семь башен, за горизонт дымный, за лабиринт, построек, строений, строений, домов, сооружений, что во все края... - не счесть.

Месяца считать. Охуевать. Десятый прикончить, да двенадцатому не бывать.

***

Кашлял беспрестанно, сухо, одинаково, не спящий, шипящий автобус. Тьма да тьма. И воздух снаружи вымерз. И час за часом - всех двадцать два, беспокойных морочных попыток уснуть... Пыток. Поднялся из полей, да ушёл в мутное небо Орион... Где то под Воронежем. А здесь, всё тот же туман лежит по утрам над горами, улиц пустых, сонных галлюциногены - юга... Реликтовый трамвай предобденный, в получасье раз, везёт надменных старух. И мягко греет солнце обращённое к нему в полдень ухо. Уходят отсюда люди. Выходят прочь. Кто из ума, кто из жизни вон. Близкие-далёкие. Прячутся снега по лесам, оврагам. И мне 32 теперь... зачем то... И никогда не будет ей 25...

Тяга пустоты. Пустоты тяга. Вспухла, схлопнулась, втянула. Слёзы выжала да смех. Мы ещё обязательно встретимся. В жарком лете Вальхаллы. Все вместе...

В четвёртый месяц зимы, я усердно выдумывал смысл. Да не выдумал. Вожделел свои вожделения, да попустился. Ежедневно, в привычную вязкость человеческих масс, подземельных маршрутов с юго-востока на северо-запад и обратно, кости мои брошены. Цветов валдайских запах, ежевечерний дым. Стекла прокалённого, давно уж чёрного, объём, до тла. Выгорел. Лопнул.

...Приход.

Метельные дни

Вот город. И мостовой камень квадратен. И клумб гробы беттонны, мраморны. И волной бегущей шифера, режет крыша мир, между стенкой, зелёным грязно в бесконечность крашенной и дымом из труб, над серо-бетонным, оконным, растянутым, в опор-проводов фрактал пойманным. Это один из классических сюжетов - поиск клада в стылом парке Коньково, осада замка во снах, возвращение в дом, что якобы твой. Смерть бога. Изо дня в день.

А на площади стоит зиккурат, в зиккурате лежит труп. Наматывает на себя людей город, накручивает. Месит, месит, месит. Катает по кругу. Погружается в Йотунхейм, ледяной, снежный, сумрачный. И мы с ним, маленькие. Созерцатели иллюзий и метелей. В чёрном кабинете ебашит индустриальное техно, давит нойз, раскачиваются тела, извиваются пальцы. Слухи о людях, пьющих людей. Не слухи.

Мы завариваем, проливаем, крапалим, курим, живём со случайными. Встречаемся, улыбаемся друг другу, подолгу смотрим в глаза. Тянемся. Спим на полу, свернувшись тёплым клубком, обнявшись как кошки, на чужом ковре, под чужим пледом из Куллу. Заряжаемся, тепло в сердце копим, чтобы иди дальше, слякотью улиц. К своим неизбежностям. Порознь.
Состояние: пуэрные мистерии
Музыка: ИльяМазо - Царь Берёз

***

Собак пустых, утренних, бег. Полян топь, да лесов мгла. Водит мухоморье хоровод, желтеет лист. Не сложилось, не сбылось. В лете гор сгинуло, укрылось осенью, другой тропой прошло, морем смылось. Сменилось красно-черное - черно-серым, а бетонное, лишь грозней, сквозьней, да промозглей. Дождался, да пустоты. Эй! Есть ли здесь ещё кто-нибудь, кроме тебя?

***

Комната наполнялась вязким сумраком, густеющим быстро, как овсяная каша. Каша на чернилах. Почти уж до краёв. Укрыться, захлебнуться. Таджикские женщины жарят рыбу, варят молочный чай, трещат о чём-то, по своему, за стенкой. Змей-Селиванов, шавасана, наушники, платком завязаны глаза. Я тихо прикрываю дверь в его хаотичное гнездовье. В чертогах чёрствых Чертаново кончалось лето. На чистяке, турнике, морковном соке, импрессионном методе изготовления ключа. Бродило дворами, меж панельных, серых. Битцевским, истоптанным, лесом плоским, душистым, землистым. Мыло грозами. Таскало окраинами, подземкой, как глубинным мутным течением. Играть в поводника - подземника... Кислородная стрелка ложится на ноль. Поёт электрический хор. Взгляд спотыкается об убитую мышь на стене вагона, о трафарет чёрным - "дно" на щербатой опоре привычных бетонных заборов. Доцветало лето снами... Во снах пузырилось словами, фракталило мхами, горами да водами, лицами, околицами, небылицами. Раскатилось яблоками в высокой траве. Время кочевать.

***

Это будет сказка про лето тысяча и одного дождя. И двух десятках раскаленных асфальтовых дней. В плоском, квадратно перпендикулярном, одинаково газонно стриженном городе. Огромном. Шуршащем о деньгах. Пьющем, юзающем всякое; бледнолице, разношерстно и целеустремленно бегущем вдоль гари и вони часпиковых проспектов. В сумеречных парках пустота. В подземелье духота и машинный вой. Взгляд выхватывает в толпе лица. Как маски. Редко глаза. Как выстрел в упор, но мимо. Калейдоскоп... Меня тащит в потоке вспышек света, грохота, воя и визга, стальная кишка набитая мясом. Мои пальцы медленно, неотвратимо, соскальзывают вниз, по сверкающей, будто ртутной поверхности стали поручня - уже вечность... Уже вечнось... Чувствую всю дикую мощь силовой линии, дарующей жизнь не живому... Падаю, падаю, падаю в неё...

В этой сказке всё на своих местах. Параллакс, зашитых в стекло и пластик, ряда близнецов-башен, монолитной дугой высящихся над плотным, потоком машин. Кислотная резиновая блевотина детской площадки на дне. Привратник важный, пиджачный, у шлюза. Мрамор и хром. Зеркала. Дыры - беупречным рядом пробитые кем-то, в стенах под дорогое дерево. Она ждет. Время никогда не подводит. Никто никогда не видел её лица. Она сама никогда не видела своего лица... Это ли не свобода?

Я же, окончательно перестал злоупотреблять троеточиями и названиями. Выпал осадком, в беледных стенах сквота на милютинском. Под самую крышу траверсы древних лестничных маршей.

Луна растет.

***

И лопнуло на небе Солнце и замазало светом белым окна в доме моём, где Чернокот песни свои воет. Ночь - Сумерки. Она - кошка. Её хочется взять на руки. Протяни руку - убежит. Это самая веселая в мире игра - игра в прятки от самого себя. Я уже кажется в неё проиграл полностью... В том подъезде, в первую же минуту. С первой же плюхи. Луна - жёлтая круглая рыба, всплывает медленно над полипами бетонных коробок, расцвеченных квадратами окон. Смотрит. Смотрю я - в глаза серые, смеюсь. Пустые переходы заполночного метро. Варю на булавке, смотрю как моё ожидание терпеливо ждёт того, что как уже давно казалось, никогда не может произойти. Фуллмун в мидзоммер. Гаданьям на мэсседжере не верь. На корабле моего одиночества, вдруг поднят бунт.
Состояние: говорить.
Музыка: Ночная Трость - Раннее Утро

4 : 20

Есть время ждать свое время. Есть время сеять. Есть время взращивать. Есть время пожинать плоды и пожирать их. И время закапывать кости. И мириады иных времен. А есть такое время - 4:20 - время золотого света, рассветных косяков, распахнутого настежь купола неба, персикового тумана над розовой водой и замков в облаках. Ночь насквозь - 3 часа, и не гаснущее на севере зарево Белой. Дюзы окон - чистейшим солнечным пламенем - в клубах белого пара - космические корабли небоскребов. Время, когда ничего уже не важно, время, когда все правильно.


[boom]

Всегда хотел узнать... каково Ему, там - на верху...

***

Нет ни ада, ни рая, о Сердце моё...
Нет из ****** возврата, о Сердце моё...
И не надо бояться, о моё Сердце...
И надеяться, тоже,.. не надо...

Адуэ Агуа Тод

Человек, бегущий по первому,свежему снегу, плотно упавшему на эти пустые не видевшие никогда асфальта улицы. Тишайшей ночью. Ошеломительный луноход, позаброшенный в звездной степи, развернувшейся от края и до края, над спящим, вымороженным городом. Смеющийся над своей свободой. Я уже продал все игрушки, что собирал, одну к другой - все пиздатые, этот никогда не исчезавший во мне ребёнок, что вырос на руинах империи, среди свежих еще трупов заводов, фабрик, аэропорта, окружавших наш зеленый, окраинный район в 5 домов, как грандиозная Зона. Я уже стал легче воздуха. Не держу и не держусь. Я уже лечу. В Йоль на наши горы без меры проливалось Солнце, и я срезал с себя все чужие ритуалы, смыл родниковой водой, заел мухомором, закурил душистыми цветами и возрадовался. Трупы территорий разложились, я обнаруживаю себя среди грохочущих, вязнущих в пробках, пыльных предновогодних улиц, парковок, стеклянных коробок. Хромающий на оба колена... Хитроумный идальго выдумывающий себе все новые мельницы, чтобы не ебануться окончательно, или только от того, что уже ебанулся... Сколько времени уже я живу так... "грабежом да подаянием" - говорю я людям и смеюсь... Торговец цветами...

В инфернальной хрущевке, через плотные красные шторы - грязно-кровавый мрак. На полках черепа. На стенах странные, размытые, не резкие фотографии и куча, куча не понятных вещей сваленных грудами по всем углам.. Холодно и влажно. Душно. Охуенно сташная колония черных плесневых грибов уже взяла штурмом всю площадь потолка на шестиметровой лоджии. Сбрасывает споровый дождь на напитанный влагой, психоделической раскраски диван. Диван давно с ними в сговоре... узоры плывут, кислотные цветы фракталируют... Диван дышит. Диван знает об этом. И я на нем, сидящий с ногами, полупорзачный, курящий омерзительно вонючую сигарету, постигаю тот факт, что "Я Знаю Как Жить". Факт, пришедший ко мне хлестким ударом кнута - первой, сокрушительно-не человечески поражающей своей простотой и ясностью мыслью. Величайшей, простейшей, очевиднейшей истиной, явившейся, вынырнувшему из смертельно лютого бэда, Мне... Вдыхать и Выдыхать. Жить.

"От восьми до двенадцати, братан", первое что говорит Дикий. Когда давно витающая в воздухе мысль обретает свои слова. Смотрит какую то долю секунды мне в глаза, неожиданно кристально трезвым, взглядом. От недельной давности снегов, только черная вязкая грязь, расплескалась по дачным линиям... Бери и делай, просто бери и делай... Но не сейчас, нет, не сейчас. Просто сиди и смотри. Сиди и смотри. Как она проливает чай, как она выдавливает сок из грэйпфрута, как с золотого песка слизывает океанская волна лингам и прячет моментально в пенных волосах грандиозного Посейдона, как исчезает мгновенно любая иллюзия в раскаленном воздухе Циганского Царства. Успеваешь только улыбаться и качать головой - вот так... ... ...

***

В ночь полулунную, на праздник осеннего равноденствия, конструктором ломанным валялся я в доме боли. Забитым, сухим, фильтром носа, тянул я жадно, редкими порывами проникающий в душное, зловонное чрево палаты, прохладный ночной воздух. Я спал. И знал что спал. Я видел сон, и руки свои, синим светящиеся изнутри держал перед лицом своим. И пальцы мои - сине-красный огонь, что трепещет десятью факелами газа, как на сильном ветру... И силой воли своей, стремлюсь я, сложить рвущийся огонь в форму и плотность фаланг.

***

Заброшенный ангар депо. И в открытые створки ворот, заросшие сухой уже травой, веера ржавых рельс. Медленно идет снег. Падает и тут же тает. Разложив газету с драпом, на какой-то железяке и ссутулившись над ней в 3 погибели, стоит Берел - пытается забить "урода" - ворчит. Борода, ирокез, на нем одни штаны - черно-бело-серый камуфляж. По моему он даже босиком, как пристало настоящему троллю. Рядом с ним, верхом на этой же железяке сидит Лала, на ей такая же дикая розовая олимпийка как на Ладжое из клипа. Смотрит как возится Берел, курит в затяг, выпускает дым белыми клубами, молчит. Постоянно курит. Я стою оперевшись на верстак, выволоченный из утробы депо и стоящий теперь поперек входа, на рельсах. Пахнет старым машинным маслом и металлическим тленом. Ты сидишь рядом, на этом же верстаке, обхватив колени. На тебе моя старая олимпийка в 3 полоски. И ты что что говоришь мне. Жестикулируешь и хмуришся. Я ничего не могу разобрать. Твой голос доходит до меня через вязкую толщу ватной глухоты, сопровождаемой постоянным высоким писком. Я сморю как падает снег. Пытаюсь вспомнить что же случилось. Так было когда-то - граната взорвалась в соседней комнате в подвале. Но это не то. Не тогда. Иногда ты дергаешь меня за рукав и я опять смотрю на тебя. Ты снова что-то говоришь. Долго. Потом снова вижу Лалу, которая все так же дымит. Сколько ей? 4?... 5?... Потом снова снег... Ничего не разобрать.
Состояние: ...
Музыка: Kufen – The Dragonfly Who Thought He Was A Mockingbird

Плотный северо-северо-восточный гонит нас, волны и облака на юго-юго-запад.

Только и оставалось мне, что щелкнуть зубами, сидя на корточках и раздвигая исцарапанными в хлам, от пальцев до плеч, руками, колючие заросли; словно в тщетной попытке ухватить нечто-Ничто, абсолютно полно символизирующее все то, что простиралось предо мной во всем своем солнечном великолепии - некогда возделанную поляну, редкие заросли чертополоха, облюбованные дюжиной огромных оранжево-черных бабочек. Высоченные, тощие, растения возносящие свои колючие головы на три с половиной метра, в попытке упереться в раскаленную, бледно-голубую крышку, всей этой безумной сковородки диких зарослей, простирающихся на многие километры вокруг - небо. Набег не удался. Провалился в пустоту, остановился и превратился в осторожные поиски, среди брошенных в предгорьях, поглощенных и медленно, но уверенно, перевариваемых в утробе непролазных колючих пампасов, раскаленных безжалостным полуденным солнцем и лишенных малейшей надежды на ветер, руин, домишек, сараев, завалившихся заборов, строений. Пахнет креозотом. Настоящий замок, построенный каким то сумасшедшим из железнодорожных шпал, мрачной полуразрушенной громадой разлагается поблизости, скрытый непролазными кустарниками. Цепкие, лезвием распускающие кожу рук, лапы ежевичных побегов, тянущиеся друг на встречу другу, в исчезающе-тесных сумрачных тоннелях - все что осталось от дорожных линий. Периодический тонкий птичий пересвист... где-то неподалеку осторожно бродит Тролль, тянет носом воздух... всматривается в дебри, все еще в надежде на дюжину ударов ножем и добычу. Только стрекот насекомых.

Отторгнутые системой, выблеванные, недопереваренные ошметки, лишние люди. Сфабрикованные, за отсутствием законной формулировки "НЕДОСТАТОЧНО КУ ГОСПОДИНА ПЖ" - конторские акты "о". Январское, ослепительное солнце, отражающееся от снежных горных вершин, бесконечно. Полеты на яву в глубоком белом, молочно-непроглядном, по Северному Цирку Чегета, когда рельеф угадывается только по чередованию, вдавливающих в тебя в склон, мягких, тяжелых лап перегрузки, и долгих секунд невесомости. Февральские дропы в личную пустоту и повсеместную неизвестность. Попробуй потерять хотя бы малую часть своего личного мяса. Насколько это сделает тебя осторожнее ? Попробуй посмотреть сон про то, как ты, выжатый как тряпка, после раскаленной дневной душегубки своего девятичасового вынужденного цигуна, черно-липким, летним, душным вечером, потыкал острым два, агрессивных не в меру, тела на заросшем, глухом теренкуре. Сможешь ли ты чувствовать в себе искренность, глядя людям в лица? А иногда я закрываю глаза и подолгу смотрю, как "внутри меня растёт дерево. Его корни становятся крепче. Бесцветные живые отростки, используя пути вен. Стремятся вниз, ищут землю. Дереву нужен покой. Чтобы стоять на одном месте и думать о том, как далеки звёзды. Я чувствую: в моих лёгких распускаются новые и новые листья. С каждым днём становится труднее дышать. Дереву не хватает света моего внутреннего солнца. Его ветки прорастают в мои руки, пытаясь поднять их вверх к огромной яркой звезде. Иногда я чувствую, что дерево думает вместо меня. Я понимаю это по мыслям о будущем столь далёком, что не могли родиться в голове человека. Когда я ищу своей отражение в серебряной скатерти озера. Ко мне прилетает чёрная птица. Она садится напротив меня и пристально смотрит. в пока ещё едва заметную пустоту моих глаз. Пустота растёт. Птица знает об этом, Она выбирает в какой из двух глазниц будет её гнездо. Острый звенящий клюв пугает меня. Однажды я проснусь стоящим на вершине холма. в сверкающем ливне оловянных капель скорбящего неба. Сотней сильных гибких рук держусь я за ветер. Мои слова желтеют. Я разговариваю с прошлым. Оно бесконечно...". ...Открываю глаза, выключаю звук - вечность прошла... еще одна. Ничего не знаю. Ничего.

Мне 30, я веселюсь, борода, гитлерюгенд. Вылезают на руках змеистые трубы вен - просят радуги. Проебана весна. На пальце шрамами от трех стальных зубов двукиловатной неорганической твари - вся память. Лето потрачено. Все. Полностью. Вплоть до 45 августа... Куда я? В зиму, в зиму... Больше то и некуда, впрочем... Смотрю на людей, плывущих мимо, в своих отдельных реальностях... Недоступных, обособленных пузырях собственных игр и иллюзий. Сохраняю фоточки... на память. Варю чай драгоценный, на своем балконе, в одно лицо. Проливчик, еще проливчик... В голове включается море.

То ли это весна, то ли это февраль...

То ли это весна, то ли это февраль... не разобрать. Третьего дня теплый ветер гнал по улицам пыль, и я видел цветы в сухой прошлогодней траве... В сосновом бору треск вскрывающихся шишек и 26 сраных градусов тепла... Над волшебным лесом Хугин и Мунин парят, смеются. На Белом Дереве - прошу сил. Выбираю южные прогретые склоны. Карабкаюсь по кулуарам наверх. На бойницах Бастиона провожаю Солнце. Вспоминаю ту вымороженную ночь, где древние дома с обвалившимися балконами и просевшими крышами могут светить единственным живым окном во тьму дворов, где вьется ледяная дорога в лесу и зеленых лун фонари, ту ночь, когда мне стали кристально искренне безразличны те двое, идущие за мной... В ту ночь, я взял и расстрелял их из своей жизни нахуй... Дзен.

Сегодня пыль водяная смывает с лица моего остатки злых снов... первых и последних. К чему они? Все равно, когда я начинаю поиск, я уже знаю где та чертова вилка которой я мешал еду, когда готовил. Она уже в мойке. Кто взвешен был и легок оказался не стоит ни слов ни снов.

Сегодня пыль водяная смывает с лица моего остатки слов... вчерашних, искренних... бесполезных... никто не хотел так, но иначе не вышло... я - каменное лицо спящего, покрытое лишайником эмоций. Я бы вернул, я бы хотел, я бы, я бы... зх... С каждым разом, с каждой фазой меня все меньше, меня все тише, все спокойнее...

Обвиненный в отсутствии чувств и не нашедший, что сказать в свое оправдание... Пиздежь все слова... Пиздежь. Не могущий вынуть из из своего нутра, разложить на солнышке - на смотри. вот, вот и вот, а еще вот... настоящее, не поддельное... моё. Пью каа, разгоняющщий, просветляющий, топырящий щщи в обращенной, во все окружающее, улыбке. Дзен.

Гекатомбеон

В раскаленной печи солнечных дней.
Душным маревом пыльный воздух.
Растирает меня в кашу между асфальтом и выцветшим небом.
Первыми сгорели каштаны.
Вторыми тополя.
Третьим сгорел я сам.
Я сгорел и выдохнул. Формулу прекращения моей, ставшей невыносимой, боли.
Пахло сухой травой.
Ночи приносят прохладу.
Горячие источники - расслабление.
Душа хранит уроки. Я умею любить и верить. Радоваться и отпускать.
Я не умею обижаться.
Я просто живой.
Я просто животное.

I'm a dinosaur, somebody is digging my bones...

Кругами бродит, вокруг да около, да где-то поблизости, буря. Рокочет чуть слышно, задевая лишь краем, наполненным беспокойным ветром, по пустым улицам листвой шумящим и редкими тяжелыми каплями... сквозь ночь... удушающий аромат свежескошенной травы, прибитой дорожной пыли и озона... вокруг да около, вокруг да около. Завтра я буду весь день бороться с тем, чтобы глаза мои не вкатились внутрь черепа, стоять у окна и смотреть, как прохладный северо-северо-западный давит через Большой Тау очередное облако и нет конца им, отступающим частям разбитого фронта; сидеть задрав к ушам хрустящие плечи - предпоследний, не взятый еще, но осажденный по всем правилам, бастион моей древней боли и пялиться на давнее её фото, где глаза эти чистые, светлые, серые и улыбка её, настоящая... и вспоминать, как вчера, еще по-утру, все закончилось, и как слова громоздились в гудящей голове моей, и строились в шеренги, и сбивались в отары, и все силились объяснить, так чтобы все по полочкам, одной единой всепонятной кучей... да не случилось... поспал днем час, успокоился.... нужно ли кому такое вовсе? и что тут может сказать человек, который оказался легче табачного дыма, девочке не понимающей свое собственное тело... через толщу в почти триста лет между нами... Будем подождать... Будем подождать... Кто-то раскапывает мои кости...

Всадник без Головы

В разверзшуюся желтоглинную пучину Нальчинского  погоста, вздымающуюся застывшими селевыми валами, навстречу пронизывающему, ледяному совершенно, плотному северо-западному ветру, опускался гроб. Деревянный das Boot уходящий в свой окончательный безвозвратно-подземельный поход. Белогалечная пена и уносимый ветром человечий вой, перископы крестов армады уже ушедших на заданную глубину... ждущих неизбежного пополнения... Я корчусь, стекло костей не может удержать тепло... пытаюсь сжаться и занимать как можно меньшую площадь... Пью водку, разливаемую какими-то его тётками, бабками... заедаю деревянной колбасой.... В стылом, отрешенном спокойствии думаю, что лучше было бы жечь... Греться... слушать огонь... смотреть как уносится черным дымом в бледное серое небо то, что остановил оторвавшийся через столько лет заработанный в армейке тромб. Ссыпал в яму добрую полку его травы... Еще одним из ровесников меньше.  Еще один перестал стареть. Еще один не дождался своей 29 зимы. И толстый поп всё бормочет и бормочет что-то монотонное, уносимое ветром.... Прыг под землю, скок на облако, прыг под землю, скок на облако....

Психоделический патруль теряет бойцов, соратников, но продолжает продолжать... даже если ты остался один, в особенности если ты остался один. В последние теплые солнечные дни сбросивший старую листву лес молчит... Как будто он умер... сушь, древесная труха... крошится под пальцами.... Зарыться в этот сухолиственный шерох, в этот терпкий древеснотленный запах, ползти вслед за уходящим Солнцем.... вверх. Греться медитирующей змеей на нагретых за день скалах, перекликиваться окариной через прозрачный, наполненный светом лес с невидимой птицей, обходить стороной человечьи тропы, чувствовать как собирается во едино костяной пазл, расслабяются много лет назад скрученные в узлы внутренние связи... натягивается на новый каркас моя старая шкура. Впитывать свет, впитывать тепло, самому готовиться к погружению... в Зиму.

Недосвет, недосып, перегрязь. Сон как подачка в цепи покаяний, подаяний, пиздюлей, ледяных дней, острой нехватки тепла, корявых попыток чувствовать, сквозь вмерзшую в голову жестокость. Понимать, что никого, в сущности, по-настоящему и не жалко. Спать, торчать, торчать, спать. Стареть. Помнить. Смотреть как превращается в парковку, раскатывается в говно, застраивается ларьками мой тихий некогда двор. Пожалуй стоит забыть и это. Промелькнули, как и не было, мимо глаз моих мутных, горы без снега да тбилисские платаны без листьев... Потрачено. И дальше, дальше, дальше... Стережет Зима своих мертвецов. Всех нас. Раньше или позже, в любой, самый не подходящий момент времени... Можно конечно спрятаться в горячей ванне, съесть д-лизергиновой, закинуть в воду пол дюжины грейпфрутов, чтобы растворяясь в цитрусовом пару вылавливать их потом, разрывать руками и пожирать сочную плоть, смотреть как вкручивает и пульсирует кромешный космос плесневых грибов на белых обшарпанных стенах, а потом ползти упорно, настойчиво, под мягкой и такой тяжелой бесконечностью одеяла, в озаряемой вспышками видений тьме, только вперед, под глубокий ритм бубна собственного сердца, через забвение ночи в сторону того заветного утра, когда просыпаешься действительно самим собой. Спокойствие. Свет. Снег. Но рано или поздно ты все равно попадешься. Можно просто выйти из дома в сырую туманную ночь, задохнуться выхлопными газами у трассы, перейти через ж.д, углубиться в темный пустой парк, в надежде пересечь его, а потом обойти тихий окраинный райончик и выйти к озеру, но начать умирать.... Просто на ходу... ледяными немеющими руками лихорадочно растирать горячее лицо и шею... вдыхать и не чувствовать притока кислорода... усыпать. Осесть мешком на промерзшую землю и продираясь через застилающее желание лечь и не шевелиться более, начать отрывать себе голову. Молча. Вкладывая все оставшиеся силы в скручивание, думая, что же случится раньше... Не выдержит шея, или я усну... На краю угасающего сознания - щелчек... где то справа под черепом... ... ... и потом медленное тихое всплытие... ватные ноги... ... Привет... А я живой...

... ... ...

Глядят удивленно, из заваленных мусором серых лесополос, ярко-голубые глазенки первых пролесков....

[]

Eat acid, see Satan.

Здесь каждую ночь гроза... прямо над тобой, грохоча по карнизам, извергает черноту туч в каменную пасть города, или надвигается грозно по предгорьям, серыми стенами отрезая видимое с вершин пространство; окружая, под сполохи фиолетовых молний, чтобы сомкнуться со всех сторон одновременно, сразу, беспощадно, смывая тебя со склонов заросших непролазными, душными джунглями трав... Время разнообразных маков. Я видел... Я не умею скучать по людям, я умею собираться и уезжать. Молчать с каменными фракталами в пустыне у моря, вдыхать туман, выдыхать дым, смотреть на волшебные белые замки далеко на западе, путешествовать среди высеченных ветром изваяний из каменной пены и Солнца... Возвращаться и проводить каждые третьи сутки в подвале. Останавливаться и слушать. Рассматривать камни и стены. Выдумывать всё вокруг... и даже эти 283 года между нами... не странно ли?

В это лето, погибли все растения имевшие имена и помнившие больше, чем помню я сам... В это лето, ещё одним дураком стало меньше... Его тело море выбросило где-то на песчаной косе, омываемой двумя морями сразу... А я раcписался за большой желтый конверт плотной бумаги и выпустил в мир 50 желтых тайских сказок про космос... и лес далеко внизу зелёным морем, и горячие скалы над бездной, и Сатана внутри. В это лето, мрачное древнее дерево приняло в себя Пять Солнц... до срока...Моя личная история пожирает себя сама, становится какой-то смешной небылицей о всех этих бедненьких глупеньких несчастненьких уродцах, а я, в это лето, спасаюсь лишь чаями, травами и интуитивным уже навыком выбирать самые тихие и безлюдные улицы. Ищу корни своих пльцев... Источник звуков моей своенравной флейты. Ищу выход отсюда.
Состояние: Не забывай в космос зиговать
Музыка: Sisters of Your Sunshine Vapor – Untitled

Игра в Кости

Кто бы ты ни был, радуйся Cолнцу! Мясной самодвижущийся конструктор, о мясной самодвижущийся конструктор !! ...смейся, учись ходить и радуйся Солнцу. Тёплый, плотный ветер поднимающий тучи пыли, западный, несущий всё тот же приторно-сладкий, трупный запах цветущих деревьев. Из весны в весну. Ищи связи, собирающие тебя воедино. Вспоминай.
Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 8