Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 9

Змеиная йога

Под мелкую морось ранневесеннюю, вышли черви и слизни, мастей всех. Улитки на асфальт ночной выползли и кишило их полчище тротуарами, и с ними вверх я полз по Заповедной долгой улице. Похолодание, осадки, узурпация, потепление, отчётливое спокойное одиночество, облачное море, моровое поветрие, равноденствие, новолуние и планеты все в небесах - меж двух демонов.

Она не приедет, не думай, не верь, и вовсе всё это оставь. Моё одиночество меня бережет, елки труп жжёт украшенный, топором обрубает лапник, огонь пожирает, весело трещит. Оно молчит, гудит пламя; грустно, всё равно, мне. Заранее знать... хули толку, хули толку.

Третьего дня, тусовки посреди, маски медицинские, в кислоте все. Весело, плясал Некто, нож вынул, горло себе вскрыл, в мир иной, как загадывал отбыл. На глазах у изумлённой публики. Чистый демон, чистый демон, чистый демон...
Чайник осознанности ещё не закипел, но ’’шум ветра в соснах” уже слышен. Грозы, завершающей осень шум дробный - меня встретил. Стена воды падучей. Всю ночь, день весь. Река по улицам крутым нашим - желтая, ручей вздыбился, зашипел каскадами... хорошо здесь. Не знать, не видеть, не искать, стремиться не.

Какого-то осени неизвестного числа, и дня тем более. Позволил себе отбыть. Загрузка / выгрузка с восемнадцатичасовой декомпрессионной камерой купе, железнодорожного вагона с табличкой «библиотека юного путешественника». Там всё тот же старый театр, сцены классические, персонажи те же, лишь декорации гротескней и всё сложней вовлечься. Лишь алкоголь всё бесполезней, ледяней ветер, жирней грязь, туман плотней, Пятигорье укрывающий сумрачное.

Подъездное собрание позднее, коньячные полчища, ор, толчище. Толще рожи, шире ладоши, куртки кожаные, тополя молодые-ледяные-голые на площадке детской, обшарпанной, проросшие некогда, гораздо выше. Гаражи - всё те же.

Ещё ниже за окном градус, в каток асфальт обращён полностью. Ягермейстерово изобилие. Разговоры, пьяные слёзки. Капризы её те же, бледней кожа, сутулей плечи. Во рту мои пальцы нежно держит, смотрит - и глаза её - те же...

Загрузка / выгрузка, вагон тот же - прыжок в дожди, где я сперва поспешал и радовался, а после - подуспокоился. Грибы в меду, гладь, тишь... зимы промелькнуло тёплое нечто... - по линии падения воды скольжение. Пророчили планеты великие бедствия... Только Мэри Джейн со мной, только Мэри Джейн и Весна.

***

Ничего нового. Они стары как мир. Дном были, теперь пики. И снова дном станут. Нового ничего. Сценарий известен, повторяем, банален, неизменен, отвратителен всё более. Наслаждайся. Или нет. Не важно. Осень приходит здесь сверху вниз. Вот она, волшебная - на 1600 в багровый кусты черники красит. Придёт запрос и отклик на заставит ждать. Надежда превратится в веру. В слова сложится букв колдовство и пейзажи наполнятся смыслом. Сменится Луна. Она дойдёт до 800 - золотом над селом повиснет, хребты укроет Аiбгə. Только не помочь никому, никого не выдернуть. Схлопнется всё. В неизвестность, в blackmoon черноту ухнет. Неизбежно. Лишь болото на севере, хохотнёт, хлюпнет, месседж выплюнет. На четырнадцатый день тишины. Тошно, мразно, душно. Разозлишься, вверх уйдёшь, на всегда будто, днями попустишься. Подлунная Агəпстə, заоблачная Аiшхə, Ачiшхə ласковая... Спустишься и снова... Запрос, отклик... что дальше, забыл, будет? Душно, мразно, тошно, не смешно? Не жди, не надейся, завари грибов - да посмейся, посмейся...

***

Утро. Балкон. И греет щедро светило. На максималках пейзаж пасторален, стереофоничен ручьёв шум и птиц пение - трёхмерно... Пиков клыки - белезна; числом - четыре. Веснеет. Цветение повсеместно. Не остановить появление в прозрачной серости леса, напротив окон моих, деревьев белых, деревьев зелёных. Ковёр их всё ярче, всё плотней. Вот трава рванулась по склонам вверх. Это победа. О, Чифирнейший, Пуэрнейший, Грозноклювый, ещё проливчик? Ещё проливчик. И ещё... and rolling, and smoking, and smoking, and rolling, and rolling, and smoking, and smoking, and rolling...

Проливаются грозы. Отступает снег. В цирки и ущелья. Тянутся долиной туманов лоскуты. Сценарий дня классический - сиди и смотри. И смотри... и смотри... Как плывут они мимо, как рассветают и гаснут дни.

Это поражение. Бузины запах сладостен, тошнотворен. Лягушачий трансовый вертеп тысячеголосый, оглушающий... в ночных зарослях, окруживших дом мой. Бежать некуда. Нет задач, нет целей, идей. Она звонит, снова, и мы говорим... о чём то, зачем то. Делая вид, что абоненты эти, всё ещё мы. Час проходит, автоматически гаснет связь... сколько лет прошло? Четыре? Пять? Прости, не могу сейчас включить фронталку - на телефоне напилены дороги... Семейная идиллия, да? Фоточек пришли. И позволь же, я вмажусь по этому поводу... и пойду неспешно гулять по селу, вдыхая изысканные ароматы ночного воздуха. А ты возьми портвейн. Массандра сработает. Как всегда.
Состояние: Вспоминай обо мне, как о чем-то чужом, не знакомом тебе, но когда-то любимом.

***

Половину из дней, я продал. Держу в уме тот факт, непрестанно, что в Атлантическом океане, дельфины и киты играют друг с другом.

Чужебесие

И снова бродяга. Творящий себя смурно, устало, прикуриваю биди от свечи в горном бунгало. Крапалю, леплю, варю, торчу. Последнюю в третий раз. Стотысячный... На пути-дорожке то камушек лежит, то шишки. Двадцатый год как. Дождём непрерывным, очередной день в нешевеленье укладывает, четвёртый. Липкий страх, холодный пол, гашишевый психоз, ступор, ненаблюдение, надо-надо, ещё одну. Наблюдение. Завтра. Горы, туманы, воздух стынет, шумит река. Леса ночные черноветви в небо низкое тычат. Ни юг не ответит, ни север... Зачем? Кто? В дольмен дым трижды выдохнут. Хуже болезни, хорошая память, воистину. Снег скоро... выпадет, расстает, выпадет, расстает, выпадет...

В сером, плоском свете ночи, личность стала слоистой, картонной, поддельной. Стоит нежить у булочной 13 номер. Фантомным сборищем обусловленностей, установок и идей чужих, самость обернулась. Метался между летними столицами. Фундаментальные основы раскисли, определения выцвели. Слушал, слушал хулу, смотрел на вторую бутылку пьющую. Смысла быть дальше не выждал, выдохнул - в Петроградскую поздневечернюю осеннюю мглу, всех актрис её вон вывел... отсёк, изверг, простил... Невроза навящевый призрак - выл. Пересамовыдумался, обзавёлся роскошью, уволился, отправился в путь - вчерашний день искать. Всё как у людей... - безтолку. Снова, шаг назад говорит, сделай, помнишь - летали мы? Пиздёжь, нахуй... Идёшь к мечте?.... - пиздёжь, нахуй. Идёшь куда то - идёшь нахуй.

На чёрном паркете, Солнцем прогретом, обласканном; под золотых образов многорукостью, змеистостью, под полки алтарной коловращением, чиллум взорван. Очередной. Бом! Йога сделана, изобилен фрукт, свободен день. Сиянием Северным мозг вылизан. Остались стены белыми, чистыми... прочь несёт меня снова, с изнова. Из под низкого неба зимы поспешность выскочить. Во мглу и шум широких прямых проспектов не вгляделся пристальней. В облезлость стен, в коммунальность древних квартир, полипы лепнин, ячейки общин... мостов надо льдом не ходил. Нищие цифры сложил, к горам отбыл.

***

Целовались, котики; съезжались, мыли окошко, радовались... Дети малые, играли в больших, на качелях важно раскачивались... Так скоро... Плакали, убегали, обижались гордые, себя потерять боялись, злились и прятались. Любить, как умели, пытались... Глупенькие, глупенькие, бедненькие-несчастненькие - возвращались, старались, вроде бы, каялись... То улыбались, то шипели, то скалились... Солнышко яркое ярости, жадности - слепило глазки. Словами злыми в сердцах бросались. В зеркалах друг друга - страшные, страшные видели сказки. Прошлого стены, боль и указки.

Мои демоны не знают, что значат множество человеческих слов, не видят преград, не носят голов. Вот Семимостье, канала рябь дрожжит в окно. Вот не твоё на картине лицо, вот не твой смотрит злобно кот, не твой цветок приторно-сладким цветёт. Я бы всё это сжог, если б смог. Но не смог.

В колодце больного, грязного света, мокрого, мусорного асфальта, полнолунного давления, зеркального сумасшествия, без ролей, масок и надежд. Был. Нелюдь, вино пил, нахуй посланный, да не ушедший, вдыхал-выдыхал мерзкий дым...

Это такой яд, это такой бред, это так смешно, это так глупо... Разбилось зеркало чёрное. Смотрелась ты в зеркало белое до предела. Закончилась игра, двор Иллюзии двором Магии сменен - Посмейся, помолись, вдохни, вдохни.

Тридцать третий

Шёл тридцать третий. Из городов сбежавший, исследователь жизни всё дальше шёл. Исполнилось предначертанное самим собой, для себя же. Как будто... Без дубовых листьев олова, крестов наградных железа и эдельвейсов... Каких бы то ни было. Без истинной радости. Просыпаясь в разбитом теле, в сосредоточености выполнения ритуала, с межхребетья пустотой, высотами, снега тяжестью одиночно сражаемся. Без приказов, ради падения подъём и падение ради падения. Где то, где весна, раз шесть раз за зиму... и видно с гор моря блики... К нему за закатами едем мы и горных цепей, под прибоя шум, в облаках плывущих, вид грозен...

‌Вот двадцатые октября. И лес, сбрасывает каштаны в папоротниковый сумрак... Вот я, всё ещё ждущий. Снега, смерти... Но сперва снега. Чтоб в дурака игры доиграть. Нажраться белого, холодного, резать гору и колоть. Лететь. Солнечная благодать и белые зубы Аибга кажет, в кухонное оконце. В городе пальмы, во дворе хурма. В голове пусто. Создаю ритуалы, рушу спонтанно, спохватившись неизбежно каюсь, суечусь, попускаюсь, тянусь, отжимаюсь, никогда не вспоминаю лето... Пятигорья ночи томные, липкие. И как камлал Paystovskiy Dark Theurge. И смертей всех этих хоровод... Как поразъехались по тюрьмам да кладбищам молодые, красивые, числом полудюжинным. И эфедровая тропинка в полынный лес... И шторма шум, и гроз светопреставленье, и до коленей рваных беготня. До невозможности перемещений, выдохну - приму, выдохну - приму. чтобы сиди, чтобы смотри на горизонт. Не делай. Не желай. Смотри... как они появляются и исчезают, появляются и исчезают, снами, миражами, знаками на воде, людьми, до крика "завязывай!", до тех прекрасных из разочарований, что снова заставят отправиться в путь... Чуть ближе к себе стать. Разливаются дымы над городом - то хоронят листья палые. Урожая праздник, минул... Жизни, как жито собраны, богато, безжалостно. Моей же добычи, вдоволь мне - шиповника горсть красного, горсть чёрного; да иллюзий глаза, теплом полные, прекрасные - снотворные; пальцы стылые, орехи грецкие... Дороги да истории... Я всё забуду, как сон...

‌В последний день зимы, тонким нектаром подснежниковый лес пах... Сносная не бытия тяжесть и бытия лёгкость невыносимая. Останавливаешься, замираешь и стоишь... в невозможности пошевелиться, мёрзнут, ноют уставшие пальцы. Взвешивание закончено, ничего не смысленно, не обязательно, не весомо, нечего хранить, держаться не за что... Корни не пущены, скоплены гроши... Жалкие. Глаза серые зовут на север.

Леты

Громоздились нелепые башни, лепились за ними плотно дворы, эстакады, мосты, поднялись на шпалах трав тьмы... Не гасло ночами небо, да таяли дни. За Длинным Солнцем придёт чёрная Луна. И за холодными дождями, умывающими это лето, придут, чуть менее холодные дожди... Пепельно-серым, прохладной сыростью днём отмеченным, Ананасовый Экспресс прибудет на конечную свою станцию... "Тотальное Душевное Одиночество". Как медицинский факт... Тяга.

Чёрным доктором детей, с рождения поломанных, врачевать - устал. Детей без мозгов, крик, слушать. То купить франциск-топор в две руки, то заторчать и торчать и торчать, то взяться за ножи-сабли хочется. Как спонтанная реакция на заселенные пространства вокруг. Смотреть с балкона как гаснет за домами блеклый день, летит пух, вязнет не дозревшей айвой в глотке апатия, пухнет простуженным носом уныние, воет сама на себя обращённая ярость. Расстройство восприятия реальности. Откат. Ахуй. Похуй.

Промозглой ночи, одной из последних, веселье. Этого перехода из весны в осень. И город скопировал город. Меня поймали за нос и сказали "дурак", и в руки мне дали ножницы. Вот лавочники и лучезарная дельта на лавках их, вот шуты, вот доблестные сэры и прочее отребье. А что в небе? Там, куда все мы здесь лезем. Там на небе богам скушно, над толпой пляшущей, пьяной - варят камень. Ушел в переход Джисус. Бог на кресте - не ведёт торговли. Пойду и я, мимо йогинов принявших самоотвод, лежащих в позе младенца на на тратуарах, возле здания Курского вокзала, ждущих свой скорый поезд прочь. И знаком сниже - на парковой плитке, весёлым мелом, мой пункт назначения вписан.

Это похоже на игру в подкидного. Ответом на билет безвозвратный - Волшебная Иллюзия Возможного Тепла. Ответом на заявление "прочь" - новое приглашение продать своё время и руки. Что дальше ?

Ведьмины подарки не беречь - передаривать, уехать к морю, сидеть на камне, в одну точку на горизонте - смотреть.



Состояние: сказочный мудила новой луны
Музыка: Swans - Cloud of Forgetting

Парк Победы.

Долга весна. Холодна. Зима привет шлёт снежный, северно. Бывать, чему не быть, верно.

Бывать. Хмурому лету, тринадцатому месяцу, восьмому переезду и заболоченным лесам под Апрелевкой. Воде чёрной - психоделической - бывать. Завидовать злобной завистью. Всем живым, целеустремлённым, влюблённым, наполненным. Быть невидимым... или просто не видеть. Ненавидеть останки надежд. Донашивать красную одежду, чёрную одежду, одежду чёрного доктора. Копить цифры, жечь цветы - жадно. Въехать триумфально на Ананасовом Экспрессе, вдруг... - в Абсолютную Победу прозрачного вечера после первой грозы.... Вымыта из воздуха пыль, вскрылся душный день - ливнем, дыхание - восторгом. Чистая, беспричинная эйфорическая радость жизни. Победа. Как жить после ? ...Отдать последний рупи уличному музыканту... вывести из Декатлона борд, как коня цыган.... Катать. Охуевать. Срезать с себя ставшее привычным лицо. И снова...




Состояние: пасмурно
Музыка: слушай экзорцист - мир, кек, мдма

***

Знаешь ли ты, помнишь ли ты, как убивает Солнце... Как отказывают ноги, сажей жирной, чёрной, до колен вымазанные. Как гаснет сознание. Как иллюзорна и опасна тень. Колюч кустарник. Как лежит безжизненно, в холмах этих полуденных страшных, иссушенных, россыпь камней, деревней бывших некогда. Как шли мы, на встречу рассвету, поднимавшему в чистоту небес перо облаков, из за черного трафарета гор. Босые. В верх, по выженым склонам безымянной шмошан-горы... Вымершей. И вчера рассечена, вычищена, залеплена пластырем пор рукой дыра, что вскрылась во мне, в ночь на Шиваратри... Только вперёд теперь - на лбах тики белым випхути ставленные... Как в горячем ветре блуждали мы в логове скал, сгоревших деревьев, помнишь? Потерявши себя, дети малые, шрамами меченные. Как сидели, на вершине этого древнего не человеческого храма и смотрели... - плывет в знойном мареве далекий островок зелени - Путтапарти... Только бы дойти... Придорожный кран, дрянь-вода - Фшшшш... Россыпь чёрной мелкой ребятни, мясные лавки и свиньи у мусорной поймы реки Читраватти.

Саи Рам! Парашанти Нилаям ашрам. Тут все ходят в белом. Севадалы стары, толсты собаки и обезьяны. Тянется из репродукторов, как кисель: "шааанти, шааанти, шааанти... ". Есть разноцветную обильную медицину, прасад, спать, заживать, носить рудракшу и шафрановые одежды садху, сидеть в тени цветущих деревьев, под куполом из чистейшего золотого спокойствия. Укрывшись в пекло на холме, под истекающими водой тремя огромными пластиковыми резервуарами на бетонном постаменте, варить чарас на булавке, дуть в сякухати - ждать ночь. Когда прохладный ветер позволит шевелиться. Чтобы поднявшись на крышу шеда и устроившись в одном из бетонных желобов смотреть, как луна заливает ярким белым светом окрестные холмы, мандир и дворцы над садом... Или пробирается через глубокий звёздный поток, с вывернутыми вверх рогами - колдун - месяц. Резать дыни, одну за другой, ржаво-чёрным с загнутым клювом, ножом. Пребывать в Сказке.

Вторая половина марта. Путтапарти. Штат Андха Прадеш.

Из анабиоза в авитаминоз.

Курлык, Совушка, пригревает Солнышко? Грязная пена последнего льда, снега, финального дождя ждёт. Весна прибывает. Лицом пыльная, ветром холодная. Бледным нам бедным, из зимы, как из подземелья вылезшим, привет шлёт. Пахнет. Окурьём землю засеянную, вскрывает.

Наградило здешние руины... Свет случился, вдруг. Затащил на крышу чайное барахлишко, проливал, щурился, от ветра за ржавьём труб прятался, ворон слушал. Смешно. Тошно. Понятно. Неизменно одиночно. Красного шара Солнца, с небес открытых, падение. Наблюдал. За все семь башен, за горизонт дымный, за лабиринт, построек, строений, строений, домов, сооружений, что во все края... - не счесть.

Месяца считать. Охуевать. Десятый прикончить, да двенадцатому не бывать.

***

Кашлял беспрестанно, сухо, одинаково, не спящий, шипящий автобус. Тьма да тьма. И воздух снаружи вымерз. И час за часом - всех двадцать два, беспокойных морочных попыток уснуть... Пыток. Поднялся из полей, да ушёл в мутное небо Орион... Где то под Воронежем. А здесь, всё тот же туман лежит по утрам над горами, улиц пустых, сонных галлюциногены - юга... Реликтовый трамвай предобденный, в получасье раз, везёт надменных старух. И мягко греет солнце обращённое к нему в полдень ухо. Уходят отсюда люди. Выходят прочь. Кто из ума, кто из жизни вон. Близкие-далёкие. Прячутся снега по лесам, оврагам. И мне 32 теперь... зачем то... И никогда не будет ей 25...

Тяга пустоты. Пустоты тяга. Вспухла, схлопнулась, втянула. Слёзы выжала да смех. Мы ещё обязательно встретимся. В жарком лете Вальхаллы. Все вместе...

В четвёртый месяц зимы, я усердно выдумывал смысл. Да не выдумал. Вожделел свои вожделения, да попустился. Ежедневно, в привычную вязкость человеческих масс, подземельных маршрутов с юго-востока на северо-запад и обратно, кости мои брошены. Цветов валдайских запах, ежевечерний дым. Стекла прокалённого, давно уж чёрного, объём, до тла. Выгорел. Лопнул.

...Приход.

Метельные дни

Вот город. И мостовой камень квадратен. И клумб гробы беттонны, мраморны. И волной бегущей шифера, режет крыша мир, между стенкой, зелёным грязно в бесконечность крашенной и дымом из труб, над серо-бетонным, оконным, растянутым, в опор-проводов фрактал пойманным. Это один из классических сюжетов - поиск клада в стылом парке Коньково, осада замка во снах, возвращение в дом, что якобы твой. Смерть бога. Изо дня в день.

А на площади стоит зиккурат, в зиккурате лежит труп. Наматывает на себя людей город, накручивает. Месит, месит, месит. Катает по кругу. Погружается в Йотунхейм, ледяной, снежный, сумрачный. И мы с ним, маленькие. Созерцатели иллюзий и метелей. В чёрном кабинете ебашит индустриальное техно, давит нойз, раскачиваются тела, извиваются пальцы. Слухи о людях, пьющих людей. Не слухи.

Мы завариваем, проливаем, крапалим, курим, живём со случайными. Встречаемся, улыбаемся друг другу, подолгу смотрим в глаза. Тянемся. Спим на полу, свернувшись тёплым клубком, обнявшись как кошки, на чужом ковре, под чужим пледом из Куллу. Заряжаемся, тепло в сердце копим, чтобы иди дальше, слякотью улиц. К своим неизбежностям. Порознь.

***

Собак пустых, утренних, бег. Полян топь, да лесов мгла. Водит мухоморье хоровод, желтеет лист. Не сложилось, не сбылось. В лете гор сгинуло, укрылось осенью, другой тропой прошло, морем смылось. Сменилось красно-черное - черно-серым, а бетонное, лишь грозней, сквозьней, да промозглей. Дождался, да пустоты. Эй! Есть ли здесь ещё кто-нибудь, кроме тебя?

***

Комната наполнялась вязким сумраком, густеющим быстро, как овсяная каша. Каша на чернилах. Почти уж до краёв. Укрыться, захлебнуться. Таджикские женщины жарят рыбу, варят молочный чай, трещат о чём-то, по своему, за стенкой. Змей-Селиванов, шавасана, наушники, платком завязаны глаза. Я тихо прикрываю дверь в его хаотичное гнездовье. В чертогах чёрствых Чертаново кончалось лето. На чистяке, турнике, морковном соке, импрессионном методе изготовления ключа. Бродило дворами, меж панельных, серых. Битцевским, истоптанным, лесом плоским, душистым, землистым. Мыло грозами. Таскало окраинами, подземкой, как глубинным мутным течением. Играть в поводника - подземника... Кислородная стрелка ложится на ноль. Поёт электрический хор. Взгляд спотыкается об убитую мышь на стене вагона, о трафарет чёрным - "дно" на щербатой опоре привычных бетонных заборов. Доцветало лето снами... Во снах пузырилось словами, фракталило мхами, горами да водами, лицами, околицами, небылицами. Раскатилось яблоками в высокой траве. Время кочевать.

***

Это будет сказка про лето тысяча и одного дождя. И двух десятках раскаленных асфальтовых дней. В плоском, квадратно перпендикулярном, одинаково газонно стриженном городе. Огромном. Шуршащем о деньгах. Пьющем, юзающем всякое; бледнолице, разношерстно и целеустремленно бегущем вдоль гари и вони часпиковых проспектов. В сумеречных парках пустота. В подземелье духота и машинный вой. Взгляд выхватывает в толпе лица. Как маски. Редко глаза. Как выстрел в упор, но мимо. Калейдоскоп... Меня тащит в потоке вспышек света, грохота, воя и визга, стальная кишка набитая мясом. Мои пальцы медленно, неотвратимо, соскальзывают вниз, по сверкающей, будто ртутной поверхности стали поручня - уже вечность... Уже вечнось... Чувствую всю дикую мощь силовой линии, дарующей жизнь не живому... Падаю, падаю, падаю в неё...

В этой сказке всё на своих местах. Параллакс, зашитых в стекло и пластик, ряда близнецов-башен, монолитной дугой высящихся над плотным, потоком машин. Кислотная резиновая блевотина детской площадки на дне. Привратник важный, пиджачный, у шлюза. Мрамор и хром. Зеркала. Дыры - беупречным рядом пробитые кем-то, в стенах под дорогое дерево. Она ждет. Время никогда не подводит. Никто никогда не видел её лица. Она сама никогда не видела своего лица... Это ли не свобода?

Я же, окончательно перестал злоупотреблять троеточиями и названиями. Выпал осадком, в беледных стенах сквота на Милютинском. Под самую крышу траверсы древних лестничных маршей.

Луна растет.

***

И лопнуло на небе Солнце и замазало светом белым окна в доме моём, где Чернокот песни свои воет. Ночь - Сумерки. Она - кошка. Её хочется взять на руки. Протяни руку - убежит. Это самая веселая в мире игра - игра в прятки от самого себя. Я уже кажется в неё проиграл полностью... В том подъезде, в первую же минуту. С первой же плюхи. Луна - жёлтая круглая рыба, всплывает медленно над полипами бетонных коробок, расцвеченных квадратами окон. Смотрит. Смотрю я - в глаза серые, смеюсь. Пустые переходы заполночного метро. Варю на булавке, смотрю как моё ожидание терпеливо ждёт того, что как уже давно казалось, никогда не может произойти. Фуллмун в мидзоммер. Гаданьям на мэсседжере не верь. На корабле моего одиночества, вдруг поднят бунт.
Состояние: говорить.
Музыка: Ночная Трость - Раннее Утро

4 : 20

Есть время ждать свое время. Есть время сеять. Есть время взращивать. Есть время пожинать плоды и пожирать их. И время закапывать кости. И мириады иных времен. А есть такое время - 4:20 - время золотого света, рассветных косяков, распахнутого настежь купола неба, персикового тумана над розовой водой и замков в облаках. Ночь насквозь - 3 часа, и не гаснущее на севере зарево Белой. Дюзы окон - чистейшим солнечным пламенем - в клубах белого пара - космические корабли небоскребов. Время, когда ничего уже не важно, время, когда все правильно.


[boom]

Всегда хотел узнать... каково Ему, там - на верху...

***

Нет ни ада, ни рая, о Сердце моё...
Нет из ****** возврата, о Сердце моё...
И не надо бояться, о моё Сердце...
И надеяться, тоже... не надо...
Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 9