Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 30
Послушай, что я скажу...
так умирают люди,
так по немому рту
липко спадают слюни...
Так частит по ребру
сердце 140 в минуту...
я больше так не могу
я не могу, но буду.
Вен фиолетовый треск,
запах дерьма и боли
и пропадающий блеск
глаз под вуалью соли.
Крик мой последний услышь,
стоны не путай с дыханьем,
видишь - я дохну как мышь
под исполинским камнем.
Руки как лёд и вот
свет становится ближе...
Не беспокойся. Ты
больше меня не увидишь.
Господи, сохрани ...

я ждала этого пути всю жизнь
Если бы я не была такой идиоткой, я давно была б счастлива.Потому что счастье - это осознание счастья.
..а я по-прежнему желаю себе смерти и не верю, что кому-то нужна.

Прости, мама, я совсем не хочу жить, когда он отворачивается к стенке, и молчит телефон.


С днём Рожденья, Витя. Всё проходит, а ты нет. Спасибо.

Какой же я стала злой и неуравновешенной.
Ваша боль не будет долгой, если я исчезну.
Лети без меня под колёса машин цветной скорлупой пасхального застолья,
слово «доля» звучит слишком сочно для высохших глаз.
И я ненавижу всех вас, набивающих животы украденным хлебом,
и мне жалко всех вас, жадно жующих последние крохи.
Плыть по течению вовсе не плохо — можно сосать глазницами небо
и дышать запахом сладкой осоки вдоволь. Плохо,
когда заплываешь в заводь,
затянутую тиной и топляками.
Хочу к маме.
На руки да уткнуться в мягкую грудь.
Будь, моя память, хотя бы для того, чтобы вешать тебя на стенку
да поливать красками алого горла.
Из головы в разные стороны торчат волосы-мысли,
наэлектризованные будильником, стуком каблуков и пустыми разговорами.
Сегодня опять будет раздача бесплатных палат №6,
сегодня опять будет сначала смерть мозга и потом остановка сердца, а не наоборот,
сегодня в 800 оборотов будет летать моя голова-ва-ва
вокруг вас, не находя рецепторами глаз того, за что можно было бы зацепиться и успокоиться.
Сервант ломится от спиртного, которое нельзя пить,
потому что ты не разрешаешь,
но ты и не слушаешь, но ты и не спрашиваешь, как там, в моих снах -
снова ли я кричу, снова ли я проваливаюсь под метры снега воронкообразным «земля из-под ног»;
что мне сласть, что мне солонь, когда губы твои снова пахнут усталостью и кровью и ни капельки — дрожащей преданностью...
Под ногами хрустит не весна, а чья-то несбывшаяся весна,
кто-то покупает конфеты, а кто-то лекарства,
кто-то нюхает бензин, а кто-то набухшие почки в секционном зале;
сегодня они накормят абрикосами, а завтра вскроют по Абрикосову,
и ничто не поможет — ни кефир перед сном, ни пробежка по утрам, ни бригада мчс.
Кто-то мне подлил соляной кислоты в баночку с ночным кремом,
а я даже не заметила, потому что подушка колючее крошенной крапивы;
как за полночь — игрушки разговаривают и передвигаются,
и лижут пуговичными носами набухшие твои вены на ногах,
прижмись ко мне сильней, дай высчитать паузу сердечного ритма, в которую я успею вставить своё маленькое «фи»,
и
и
и!
рассказать тебе, почему я инвалид,
инвалид с неповреждённой плотью.
Это была вера — птица белого пера,
что даёт ветер в открытые форточки,
что щекочет пятки и поднимает с корточек,
что из прогнивших косточек взращивает нежные зелёные ростки,
это была вера, которую ты
променял на дамочку с Улицы Роз,
и этот вопрос уже решён, как уравнение с тремя переменными
на большой перемене огрызком мела
несмело под крики с последних парт,
это колода карт, вся запрятанная в рукава
судьбоносной реки,
мы четверть-вековые старики,
бессонницей подавляющие голод
да молчанием разъедающие золото.
Я был когда-то кому-то неверен,
грустный Пьеро с душой Арлекина,
старый свитер, асфальт, запах бензина,
проходил мимо — так проходи мимо.
Семь трубок в вялое тело да на отток,
не помог мне сегодня твой живительный сок,
не пропитан остался им мой покров,
я здоров, если я пьян или мёртв.
Ты пахнешь сегодня хвоей и полынью,
скажи, где сегодня ночует твоя беспризорность?
Сколько капель абсента вжалось в левое лёгкое,
и насколько мало стало от этого сердце?
Лабильная слабость усыпляет в одежде,
не тушит свет в кухнях, макияж не снимает,
лавинно накроет голую спину
и зашьёт шёлковой нитью веки навеки.
Мы перешли ту самую черту,
когда уже нет крыс на тающем борту,
и на ветру костры сильней уже гореть не станут...
мы перешли ту самую черту,
которая смывает звёзды с неба поутру.
Ты спросишь просто так -
а что мне снилось,
и я отвечу храпом на вопрос.
Моя бы воля — я б не просыпался,
да кто тогда накормит чаек на ближайшей свалке...
Жалко — это только слово. Нам не жалко
тех, кто умирает, тех, кто болен,
тех, кто завтра попадёт под колесо
и тех, кто колесо глотает. Доля
в сто из ста жалеет только прошлое.
Мы всё опошлили, мы — старики,
заплатившие чёрту за подтяжку мозгов и морщин.
Я один, ты один, он один.
И все как один — на груди лапки, белые тапки,
все слова гадки, давай играть в прятки,
я спрячусь в тебя,
теребя тебя за соски, не снимая носки,
наш личный бордель — моя цитадель,
ты подо мной как тёплый гель
растекаешься без сопротивления,
это моё вдохновение — беспрекословное повиновение,
кричи ночью — не кричи днём,
сольём друг в друга отвращение к третьим,
и снова каменным лицом встретим
новое число в отрывном календаре.
Я похоронил себя в ноябре.

Ne pas réanimer

Господи, прости нас всех,
закинутых в твои моря случайным ветром,
жующих твои травы запретные,
блюющих в твои сандалии,
залезающих в твои глаза песком да пеплом, прости.
Прости нам руки кривые, что тянутся к Солнцу жадно,
прости нам ноздри в пыльце да пальцы никотиновые,
прости нам дурман в домах, вино в крови да шум с суетою напрасные...
Возьми тела наши израненные, ослизнувшие, синие,
холод наш телесный согрей шёпотом моря, да ещё раз прости!..
..как ты мог, Мой светлый Ангел, подохнуть смертью бродячей собаки,
опозорить нимб свой фальшью потухшей свечи,
продаться химической дряни всем своим нежным телом,
очернить кровь свою бело-горелым ядом,
отпустить тепло своё через кончики посиневших пальцев и выжженных вен?
Ангел Мой, я искала тебя терабайтами мыслей
на ощупь, как ручку двери на выход из душной квартиры,
я искала тебя по магазинам, на кладбищах и в переходах,
а теперь вбиваю имя твоё в сраный гугл в предложении «... умер»,
Ангел Мой...
Как вспомнить мне руки твои тёплые, голос твой тихий,
взгляд твой исподлобья скользящий презрительно, мило и томно?
Ты научил меня посылать к чертям тех,
кто мешает петь песни да пить крепкие вина,
кто стоит на дороге и высмеивает имя мечты.
Ты. Где же ты?..
Куда мне нести белый гербер без лепестков,
на каком клочке сырой земли выпить пол-литра водки
и где найти номер телефона твоей одинокой старухи?
Я скидывала вызов за вызовом,
как кровяное давление за каждый судорожный выдох,
я не помню, когда выбросила зеркало заднего вида,
что ты оторвал для меня от брошенной тачки,
в которой ночевали наши грустно смеющиеся тельца,
я не знала никогда твоей фамилии,
и не решалась никогда поздороваться первой,
но я помню, как ты поцеловал меня, как ребёнок,
и сказал, что я выше всего этого скотника.
Ты — первый, кто поверил в меня.
Ты — первый, кто взрастил мне крылья,
разорвав зубами лопатки.
Ты, и имя тебе — Ангел Мой,
покойся же теперь с миром в мире,
где нет предательства и кокаина.
Я молчу за тебя век, выпиваю за тебя литр
и хочу тебя, когда тоже уйду.
Мне кажется, я краду твоё время,
врываясь своим утром в твои покои,
мне кажется, что мне больше не кажется,
как шуршит подолами платьев моя нескромная влюбчивость.
В моей Вселенной снова проседает потолок,
и внутривенный замедляет кровоток
твоё вдох и выдох в ярёмный вырез не меня.
Прости меня. Возьми меня. Убей меня.
И я была бы рада радовать тебя,
и я стараюсь, загибаясь от боли, но всё ж улыбаться,
да всё тогда, когда ты не смотришь,
да всё тогда, когда ты снова забыл, что я рядом.
Ты ложишься спать, когда я просыпаюсь.
Ты наливаешь чай только себе.
Ты никогда не поцелуешь меня первым
и не позовёшь меня словом «любимая».
Я даже не понимаю, чего ты со мной возишься,
я не умею готовить, делать минет и лечить насморк,
мне сложно запоминать многочисленность историй про твои прежние «жили-были»,
и мне не нравится рокабилли, хоть я и танцую до упаду с тобой иногда.
Я считаю каждое твоё обращение ко мне, как нищенка деньги,
и целую тебя осторожно как украла,
боясь спугнуть твои губы.
Долбоебизм и ничего более...
У меня ничего не меняется, потому что я не меняюсь.
Потому что мне не зашили рваную рану,
а у тебя на руках миллион разных нитей,
но жалко для меня даже одной...
Как же мне надоело выпрашивать каждую каплю тепла...
..а теперь взгляни на меня по-другому –
через призму дыма не ментоловых сигарет,
через грани стакана не с пивом,
а через чистое небо после грозы и звенящую изморозь в конце октября.
Мне очень жаль, что я не успела забросить своё тело
в тронувшийся поезд по рельсам на воде,
мне так жаль,
что я не оправдала надежд глухого любителя песен,
и в сталактиты превратится как с гуся вода
и больше это не будут слёзы.
Я так спешила выйти из метро,
чтобы наконец-то позвонить тебе,
но когда позвонила,
мой радостный голос разъела кислота твоей неохоты,
кто ты после того, как разделал меня на части,
покажи мне то самое чёртово счастье,
ради которого разбиваются лбы, жрутся грибы и предаются ты-ся-чи.
Я б лежала на тебе, целовала лицо и больше ничего –
даже молчи - всё равно хорошо - я б слушала, как дышишь,
и не подавала б виду,
как внутри меня, инвалида,
в изгибы и перегибы,
в расколы и переколы
как в стакане рома и колы
шипят пузырьки.

La fin de la lumière

***
Как хорошо, что я к тебе остыл.
Как здорово, что я теперь не помню:
Маршрутки, улицы и подоконник,
И в тех стихах неведомый посыл.
Как восхитительно, что я теперь иной:
Влюбленный в ненависть своих коллег по цеху,
Мы как могли, но двигались к успеху,
Не слушая ухмылки за спиной.
Как мило то, что я тебе не мил,
Я привыкаю быть хорошим, но ненужным.
Мы все, что можно вынесли из дружбы.
На остальное не хватило сил.

И.Пинженин
***

Привет, я снова пишу тебе с того света, где нас с тобой уже нету,
где нет электричества и тепла,
где начинается день с "была-не была",
где по кругу когда-то бегала
минутная стрелка, а теперь
паутина блестит в ореоле полустёртых цифер,
и как рассыпанный бисер блестит в луче случайного солнца пыль.
Всё это под названием "Быль"
осело в памяти четырёхсекундных апноэ,
когда мы с тобой, такие двое, были вдвоём в нашей маленькой уютной Вселенной,
всё теперь ленно, медленно и всецело в белом.
Даже если нет снега.
Я не занимаюсь бегом, драгом и не пью,
просто по-прежнему люблю безответно,
видимо, ещё есть чем любить.
Есть вещи, которые не убить, потому что они сами - у-би-ва-ют.
Я знаю,
насколько тихо в пятом часу утра
под оранжевым аллейным фонарным светом;
я знаю, где я сегодня была, где вчера была,
и где и с кем буду завтра -
и мне теперь хватает тепла -
то ли зима не такая холодная,
то ли что-то греет меня изнутри и снаружи,
но ты мне больше не нужен
для поддержания чсс,
мои ад и опсс теперь снижены по другой причине,
я - иссиня-синее море без волн,
я как Он, кто любовью полон,
даже когда в Него не особо и верят.
Я не запираю двери в свою бардачную комнату,
потому что уже не похожа на ту,
что боится шагов, шорохов и вздохов за радиусом в длину ножа.
Теперь, по крайней мере, пока, я не одна,
и мне уже не страшно собственных остановок дыхания,
я поняла, я всё поняла.
Я прошу прощенья у всех, на кого лаяла, кого лелеяла и в кого напрасно верила.
Мы с тобой крещены перекрестным огнём.
"...у них есть только белый день и они хотят жить этим днём".
..он спит у меня под бочком. Уставший, тёплый, положив ладошки на живот.
А я хочу от него ребёнка и всю его жизнь в параллельность своей.
Я тебя не поздравляю,
потому что тобой болею,
потому что без тебя умерла уже раза четыре,
потому что ты жестоко размазал все мои краски нутра
по кристальности острой боли.
Я тебе не желаю добра,
потому что мне было о.ч.е.н.ь больно,
и до сих пор больно
помнить,
как предельно открыта тебе я зачем-то была.
Я тебе не желаю счастья,
мне теперь за себя очень стыдно,
что тебе отдалась каждой частью,
каждой частью и целиком.
Я тебе не желаю добра –
ты так легко убил во мне всё святое,
и ты предашь снова,
я точно знаю, и, знаешь ещё,
какоё мне счастье,
что предашь уже не меня!..
Я хочу запомнить вчерашний день как один из самых счастливых в своей жизни.
Спасибо ТЕБЕ.

за то, что спасаешь от смерти
..а давай
погуляем сегодня у залива,
сделаем татуировки,
поедем ко мне
и попьём чаю,
поговорим про Канта,
найдём в книге сухой листик,
посмотрим советский мультфильм,
послушаем Битлз,
посмеёмся над прошлым,
займёмся любовью,
уедем из города
в дом посреди леса,
сделаем ребёночка,
заведём собаку,
и кошку.
И я никогда не скажу тебе,
что люблю,
но ты всегда будешь знать ЭТО.

[]
Если у меня не заболит зубик,
если я не превращусь в трупик,
я хочу уехать в Вену…
..и именно там порезать себе вены.
Пусть меня превратит в замороженную фасоль
голос простуженной береговой Ассоль.
И пусть соль твоих несбывшихся слёз
разрисует глаза в раскос.
Мне так нравятся дожди-мосты,
когда над всем этим ты
зависаешь свинцовой волной.
Чёрт с тобой, если Бог со мной.
Дай мне выжатое своё тепло -
небо в звёздах как в сахаре молоко,
пусть течёт из угла рта,
я голодна, не спала, я ждала.
Какой-то не витаминный ты -
крошатся зубы и по предплечью бинты,
а ещё очень болит спина…
Где твои руки на мне, а?
Чёрные туфли с красной подошвой,
чёрный плащ с красным подбоем,
нас таких двое,
больных на содержимое раскроенного черепа,
давай перебором, начиная с припева?
Я первая твоя, я последняя,
и все «да» - только мне.
Расслабься и женись на мне – почему нет?
На завтрак замученный дымом сухой таракан…
Возьми меня на таран,
ударь меня, если потребуется;
мне всё ещё слабо верится,
что ты знаешь размер моей обуви,
мою группу крови и на каком боку я сплю,
я так многого прошу? Зато я тебя не брошу,
когда в грош раскрошат
всё богатство твоих аквамариновых глаз.
Посмотри - всё для нас, каждый миг за нас!
Только держи его сильнее, прямо за хвост,
люби в полную ширь, в полный рост.
Мой ответ безголосо прост -
если лямка от майки по плечу сползла,
я уже не так зла,
хоть и нервы – оголённые провода,
да-да-да, через сердце вся разбавленная водкой вода…
Не прощу тебя никогда.
Не заземлю на тебе себя.
И да спасёт тебя простота
святая, за просто так.
Грусть соскребает помаду и тушь с лица.
Где та игла из того яйца?..
Платье из льна, я знаю, что я больна.
Сочность осенняя сочится жёлтым окном.
Пойдём?.. Я приглашаю. Вдвоём.
Мне надоело трястись в углу,
узор за раздором на холодном полу,
исполу выпить да не закусить,
нет. Так точно никого не простить,
я не буду просить меня поцеловать,
когда подо мной от тебя продавилась кровать,
когда я тебе – и подать, и отдать,
а ты в спешке ищешь ключи,
не твоя я причина причин. Замолчи.
Это, наверное, так смешно,
когда я говорю, что хочу ещё,
а ты смеешься в ответ
и говоришь мне нет.
Это жгут дольше, чем на два часа
на периферии от сердца и, да –
я снова себя продала
за спасибо и два цветка.
Мне сказал «здравствуй» не тот,
нужный тот – за поворот,
дальше, дальше от дотошной меня,
пей меня, бей меня, извини меня.
Мам, смотри – мне зашили рот ржавой иглой
за то, что хотела поговорить с тобой,
за то, что вместо цветов изрыгала гной,
за то, что не смогла притвориться душевно больной.
Это очень смешно, знаешь,
когда ты как масло на кухонном газе таешь,
и течёшь, течёшь по притяженью земли
в три струи, в две больные змеи.
Ветер за мной заметает листья клубьями,
я шаталась субботними клубами,
Водка, вино, сигареты, коньяк,
секс в туалете – вот так.
Каждый день умирает с очередной палатной душой-
всё это вижу, слышу и чую каждой ноздрёй,
и порой кажется – это всё не со мной,
я от этого блекну, выгораю, старею.
и по-другому всё равно не умею.
Хочу нажать на «стоп».
Хочу латте в осеннем парке. И всё.

Find me

Так тяжело найти баланс между нервным срывом и тотальным анабиозом,
осень вкусно пахнет арбузом, листьями и холодными розами,
но вокруг меня только белые стены и сухая болезнь.
В день памяти Веры, Надежды, Любови и матери их Софии
я была в предательски громко-слепой истерии,
спотыкаясь о подводные камни, ободрала всю чешую,
и вот я, голый подранок, роняя слёзы, шатаясь, стою.
Кто вернёт мне моё милое детство с запахом сенокоса,
Find me,
сделай вид, что мы знакомы тысячу лет.
Когда мне кто-то нравится, мне хочется сказать ему невзначай «давай куда-нибудь сходим, погуляем»,
но я вместо этого ищу про него в интернете и не добавляю в список знакомых, друзей, или, как там всё это называется…
…я как будто бы постарела, стала совсем трусиха и надо б покаяться.
Подмышками ртутные столбики взрывают высоту.
Когда-нибудь и мой поезд скажет «ту-туу»,
и полетит по железке марш-бросок в никуда,
мне так хочется ответить кому-нибудь «да»,
но кто спросит молчащее, льдом кричащее «нет!»?
я больше не включаю в комнате свет,
в темноте лучше видно фонарь за окном,
и как качается в лужах горящий чужими окошками дом.
Завтра снова рано вставать, а я через силу не сплю,
рукою хворой старухи одеяло теплее ищу,
где-то в пыльном матрасе ждёт прихода нычка травы…
…всем этим сумрачным бредом главенствуешь, чёрт возьми, ты.
Целуй её ноги, кради её улыбки языком своим с щёк её,
раздевай её, обнимай её, вари ей кофе и подавай в постель вместе со своей добротой…
Вот отстой – я опять промахнулась ножницами в мясо левой руки…
Ну, давай, беги к ней, беги… дари ей цветы, поджигай свечи под вечер,
накрывай собой, как одеялом.
…А я сегодня так устала паковать свои вещи и раздавать долги…
Не лги ей никогда, люби круглые сутки, дари незабудки в день первой встречи каждый год…
…Какой-то идиот украл мои последние деньги на проезд…
…пока не надоест – води в театры, музеи, отели, оранжереи -
девочки это любят, а ещё любят, когда готовишь им сладкое, говоришь, что красивая и изо всех сил обнимаешь, проснувшись и прижавшись сзади…
…Я, как самые дешёвые бляди, курю в тамбуре, не имея своей зажигалки,
на машине с мигалкой снова поеду ночью, если перепью и коллапсом кончу.
А ты пой ей, пой, какая у вас будет счастливая семья, и куда вы поедите в отпуск следующим летом,
и как выглядеть будут колечки на вашей свадьбе, а далее – дети…
…я в усадьбе какого-то знатного князя вчера закопала соседского котёнка,
но ты не беспокойся за меня: я не очень плакала в этот раз…
…Свой каждый рассказ из глянцевой книги волшебных сказок заканчивай ей непременно страстным «люблю тебя».
…Грудь моя разрывается от боли сильней с каждым днём,
но не от тебя - ты больше не стоишь ни одной слезы моей.
Скорей, скорей, джентльмен – мечта каждой леди,
береги её; пусть ваши соседи никогда не услышат ссор и битья посуды…
…От простуды не умирают - я побираюсь чужим теплом - так, по мелочи, но, знаешь, мне пока хватает, на хлеб забытья пока – так точно;
я даже за три сотни км слышу, как сочно и долго ты её губы целуешь,
и через кончики пальцев моих пробивается коготь орлиный,
больно дребезжать порванной горловиной, и как хорошо,
что в твоём имени нет твёрдых согласных,
как нет согласных более в твёрдости слов твоих.
Пастозность, простудность и беспробудность октябрьскую свою я грею в ладошках, и пальто в крошках так нравится ощипанным воробьям…
…Всё к чертям! ...за черту заступил и второй каблук.
Слышу стук. Это завтра осторожно зовёт не меня.
Туфли спадают, износились,
тело болит – изнасиловали,
прилипает к плащу под дождём мокрый лист,
и аспидное небо падает, падает вниз.
Ты мне нравишься, я почти что тебя люблю,
по закону Ньютона я опять обязательно упаду.
Но сегодня в расплыв все дороги и все фонари,
не звони, не зови, не приходи.
Я ждала эту осень, как дозу ждёт наркоман,
но и эту реальность как пыль покрывает обман,
и теперь пятый угол нюхом брошенной шавки я снова ищу,
не звоню, не зову, и никогда больше не возвращусь.
В рекламном режиме летает моя голова,
ни одной гадкой мысли отныне о тебе, моя золотая беда.
Моя лишняя личность прячет нос в каждую трещину серой стены,
и любовь, и предательство, и прощение, оказывается, предрешены.
Шорох, шёпот и скрежет слышен только тем, кто живёт в самом низу,
и свой первый этаж я не продам никогда никому.
Я в разрезах своих воспалённых промозглостью глаз
вижу, как умирает всё то, что больше не касается нас.
Похороните меня на луне, чтоб повторно с неё свалиться.
Меня раздражают все эти лица, умытые в дорогом вине.
И всё мне кажется, что мимо кто-то бродит,
и шаги за спиной как обруб всех-всех многоточий,
на земле моей по-прежнему пахнет кондитерской и нет места чужим.
Моя душа как проходная: каждый чтит должным потоптаться и пройти через;
давай, не тормози, проходи и ты, не создавай пробок.
Я знаю секрет, как выжать из вод сухой остаток планктона.
Напиши мне ещё письмо своей перебитой лапой.
Закрытые двери манят сильней открытых.
Немигающий взгляд погребальный огонь венчает.
Ну прости, прости меня, я не вернусь обратно.
Набила тату на груди Ne pas réanimer и место пункции яда из глотки.
Трамваи на ночь засыпают на ветках,
а я не пью по ночам из-под крана.
Мне что грация, что гравитация –
всё равно неуклюже падаю вниз.
Любая крупная рыба точкой исчезает в облаках.
Скорый поезд такой скорый, когда мчит от.
Слабый пульс такой частый.
Импульс плюс асфальт равно подбитые бегом плюсны.
Я трус, ты трус, все мы давно не деревья, а брусья.
Всё это слишком просто, чтобы быть сложным.
Всё это слишком сложно, чтобы оказаться понятным.
Мятый язык невнятно неаккуратно неадекватно «уйди!»,
но даже сердце свиньи не обрастает жиром.
Люди стирают в порошок все мои крики,
и дышат ими, дышат через трубочки ноздрями.
Всё слишком просто, чтоб стоить двух детских жизней.
А у меня родинка на плече, нет входящих и ноги промокли.
Кто теперь согреет холодный кончик твоего носа,
залезет под рубашку ледяными руками, спрячет ключи, чтоб остался.
Уже не бросает в сладкую дрожь, а лишь до рвоты и поноса
доводит любая мысль о тебе, сладком.
И зубы ломит от недошедших приветов.
Я раздета. Помыта. В прозекторской.
Будь со мной в мою последнюю осень.
Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 30