Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5

Пуская дым на стекло

Порой, ты остаешься один на один с болью, ужасом или отчаянием. И тебе кажется, что выхода нет и это будет продолжаться вечно. Ты пасуешь перед болью. В тебе много мыслей и жалости к себе. Мой опыт говорит мне, что боль пройдет. Хотя мы с ней вдвоем перед ночью и больше никого. Я знаю, что это пройдет. И будет время когда я буду радоваться каждому мгновению жизни. Без боли, без сожаления.

Но как-то мне подумалось, что однажды боль не отпустит меня. Но вечное отчаяние - слишком много для человека.

Поэтому и это пройдет, наверное.
Вот смотрю я на них, и откуда-то берется тоска глубокая, неуемная, страшная злость, уж не знаю, как правильно выразиться. Смотрю, листаю страницы, а потом нет-нет, да встаю и подхожу к железу, к прутьям, к цепям. Ну а потом что? Становится легче. На самом деле легче — вряд ли. Я бы смотрел на каменных птиц за кварцевым стеклом, я бы не искал во времени тех нитей, которые ведут меня в никуда. Превышен допустимый предел, за ним — запредельное.

А энтропия все растет.
Это странное чувство, порой заполняющее меня. Оно подкатывает прямо к горлу. Когда я остаюсь один. Раньше я мог наслаждаться одиночеством, теперь во мне будто червь, который никак не насытится, возвращая мне какой-то смутный страх и беспокойство. Я не помню, было ли со мной такое раньше, быть может это обратная сторона медали, как знать... Это чувство — чужеродно, оно напоминает мне, отдаляет от жизни, от прозрачности, это какая-то пелена. Не знаю, что это...
[спустя день] Я вспомнил, это чувство уже было со мной. Когда-то все начиналось в неярком свете, сидя за шумными машинами. Страх и все увеличивающаяся нервозность, вплоть до того, что тени оживали, и двигались, прячась от моего испуганного взгляда. Сомнения, терзающие меня и в тоже время странная, страстная привязанность, липкая, цепкая, не позволяющая отойти от нее. Страшное, прекрасное время, как часто бывает со временем, которое уже позади.
[спустя еще несколько дней] У меня вышло. Теперь я снова спокоен.

Но вот вопрос. Надолго ли?

Пиво с пряниками

Онопс кувырчит, пупырится. Онопс плижется, краджется. Ствоется и клужится. Мние клажется я сложится что жеж глупкитца.
Раньше я много говорил тебе, и выдавал это за достоинство. Сейчас я понимаю, что у меня не было сил молчать. Теперь есть.
Шумит вода. Течет за спиной. Что нужно сделать, чтобы глянец отсвечивал? Прилагает ли зеркало усилие, чтобы отражать? Тяжело ли воде замерзать и превращаться в пар?

Быть подобным чему-то, но не до конца. Быть до конца — нарушить метафору. Метафоричность всегда имеет рамки... А жизнь имеет рамки? Диалектика? Едва ли. Может ли считаться существо запутавшимся, если оно не пытается вырваться из ловушки? Лежит себе в сетях и ничего не делает. Может быть плохо, когда никак? Хорошо точно не может. Многие знают. Знают ли?

Есть несколько красителей в домашней аптечке. Что ни говори, а этих цветов мало. Чего больше? Цветов или запахов? Я перестал сомневаться и останавливаться когда нажимаю кнопку. Да, запинка оказалась выдуманной. Нет ее!

Расстегнув молнию я выглянул наружу. Солнце позолотило шапки деревьев. Было холодно и неуютно. Уюта не было со мной. Уют остался в тишине, далеко за плечами.

Начался день.

Дни на дне

Дежурная рюмка опрокинута, картофель глядит во все глазки, сахар заменяет песок в моем рту.

Каракумы.
Сегодня, глядя в открытую дверь желтого автобуса, я понял как это можно назвать. Утреннее отчаяние...

Коэффициент сомнения. Относительная погрешность действия.

Я снова далеко от дома. Что на этот раз отложится во мне? Что изменится?

Сейчас я уже имею довольно четко сформированный центр, мой центр, имею нужные рычаги для приложения усилий, по крайней мере, я так думаю.
Сейчас, когда я остаюсь один, или занимаюсь работой, которая выталкивает меня на мысли о тебе. Нет, не то. Хотя, да. Меня обволакивают какие-то нетипичные чувства, мыслеформы они мешают мне. Я пока не знаю, что мне делать с этим, это сомнения. Человеку свойственно сомневаться, если он ничего не может сделать. Иначе бы я действовал.

Я знаю, я желаю, что все хорошо, что все только растет, ничто не черствеет. Мое намерение сильно, я буду осторожней с этим. Делай все что ты можешь сделать здесь и сейчас и не думай о будущем.

Реки

Усталость не мешает мне чувствовать. Но она покрывает, окутывает меня, как теплым одеялом, баюкает. Нить ручья становится тонкой, в какой-то момент она вовсе исчезает — но не исчезает, а прячется под землей, укрытая от глаз. Даже от меня.
Время сомкнутых глаз дает сил. Новый день, новий цикл, новая весна. Ручей пробивается, заполняет русло. Я чувствую новый поток в своей груди. Прекрасное чувство наполнения.
Раскаленный брусок железа.
Стакан воды.

Смотрю на железо, опустив палец в воду.

Опусти жар за пазуху, выпей воды.
На бегу поворачивая голову я вижу машину. Она одиноко стоит у обочины. Навстречу поток света, изменяет направление. Я слышу касание ног о землю, стук сердца — музыка. Полная луна освещает мой путь. Я вхожу в тень, я отмечаю переход глядя на луну. Редкие прохожие удивленно смотрят мне вслед. Кто-то видит меня уже не первый раз. Становится совсем легко, кажется, я сейчас взлечу. Нет тяжести, нет усталости, нет воздуха, я дышу эфиром. Все вокруг замирает.

Только я бегу.
И вот, прихожу я домой.

И пью я чай, оставленный вами, черный-черный чай. И смотрю в окно, не в то за которым ночь, а в другое. Я сделаю это.

Железо лежит на войлоке, без сил, без переданной энергии. Покоится. А я пью чай. Холодно. Я сделаю это.

Нет, в квартире тепло, но на поверхности пленка. Я сделаю это.

Я чувствую нити, пронизывающие меня. Я сделаю это.

Ковер-самолет

Старик посмотрел на меня из-под густых бровей. Покопался палочкой-выбивалочкой в пыли и продолжал скрипучим голосом:
— Понимаешь... Я выбивал его каждый год, с тех пор как себя помню. Так уж повелось, к этому меня приучили мои родители, а потом это вошло в привычку. Но ведь раз в год — это так редко!
Я посмотрел на ковер, который висел на перекладине. Старый, поеденный молью, выцветший ковер. Беспомощно висит на перекладине прямо передо мной. Старик продолжал:
— Почему, почему я делал это лишь раз в год? — он погладил свои редкие волосы и посмотрел на меня выцветшими старческими глазами.
— Жизнь прошла незаметно, я выбил этот чертов ковер лишь семьдесят два раза, теперь я помню каждый удар, который выбивал столбы пыли. — Старик приподнялся со скамейки, но лишь для того, чтобы наклониться и взять пригоршню пыли. Он выпрямился и показал мне свою ладонь. Он медленно наклонил ее, пыль ссыпалась и, подхваченная ветерком, бесследно исчезала в воздухе. Старик вытер руку о штаны, взялся за свою палочку-выбивалочку и принялся медленно, не спеша наносить удары о ковер.
— Пуфф... Пуфф... Пуфф... — говорил ковер.

А я молчал.
Клубни картофеля, которые до сердцевины изранены теми, кто вырыл их и показал им свет.
Писал очередное что-то с чем-то и закрылась страница.
И духи с ней. Я думаю, миру будет легче без моих бредней.
Пол неумолимо приближался к глазам. Вот он - на расстоянии вздоха.
Усилие. Пол отдаляется. Цикл завершается.

Мысли, завязанные в узел сдавленным от напряжения дыханием. Они роятся в моей голове, не давая упустить ни единый миг напряжения. Через усилия рук и напряженность тела я познаю сознание запертое в нем.

Особенно это обостряется когда сил никаких уже нет. И уже невидимый поток как будто подхватывает тебя, вознося на длину рук...
А печенье смотрело на меня белыми кунжутовыми глазками.
Жуя собственные зубы, похрустывая, им почему-то хотелось думать о чем-то ином.
Иногда мне кажеться, что вся моя жизнь - это не главное, это лишь приложение в ожидании чего-то другого, качественно высшего уровня, длиною в жизнь. И как будто это маленькая каморка дворца широкого (о)сознания.
Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5