Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 21

Гул

Я спустился с холма к озеру. На холме ветрено. С холма видны развешенные внизу электрические бусы города, а наверху — пламенный ночной привет. Нагорный ветер принес странные вести и таинственные шорохи.

Я наклонился к воде и попытался разглядеть в черном зеркале свое отражение. Расчесал пятерней бороду. Снова посмотрел. Сбрил брови, заломил шапку. На кого-то похож. Говорят, на прадеда. В двадцать-то девять лет.

Моя одежда не самая модная, но зато в ней очень хорошо прятаться в лесу. И рожа у меня не самая красивая, но зато с такой не выгонят с праздничного шаманского камлания. Я зарыл в землю свой ботинок — старый и насквозь сырой — и теперь жду, может из него что и вырастет. Второй ботинок я поджег и сижу рядом с ним, смотрю, как он корчится в пламени, и грею руки. Отломанной веточкой задумчиво вращаю в своей кружке ночь.

Ночью в одиночестве легче почувствовать т.н. бога. Вот он. Не тот, у которого приемная в смешном старинном теремке, а тот, который в каждом доме, в каждой голове, в каждом пне, в каждом камне — и не важно, в каком: во вспыхнувшем на миг короткой огненной чертой в черном небе и уже унесшийся в запредельные дали, обгоняя время, или в более родном и понятном, спрятанном хоть в твоих собственных почках.

Бог гадает на квасной пене.

Он видит, как незнакомец вышел на крыльцо, держа наперевес ружжо, и выкатил в темноту зенки. А впереди через пару метров непроглядной темноты я. Зенки-то незнакомец в мою сторону вперил. Я спрятался за крылом его машины и спокойно почесывал жопу, облокотившись на колесо. Я знал, что он сильно сомневался в моем существовании и пялился в темноту больше из собственного достоинства, а слезать с крыльца в одних тапках в сырую от росы траву ему больно надо. Все же он слишком долго прислушивался. Скорее потому, что раз уж снял со стены ружжо, то охота теперь стрельнуть из него по кому-нибудь. А дальше виденье потерялось в миллионах забродивших пузырьков и чего-то такого, о чем даже неудобно говорить.

Вновь вплавь вмоготу

Я лежу на дне реки. Полон рот донной землицы. «Какая хмарь!» — рыдал баритон у Керуака из темницы под стонущем камнем. И он рыдал вместе с ним. Он тоже видел жизнь вот так. Я же все еще нет. Я поворачиваю голову на свет и расплываюсь в улыбке. Из-за растянутых губ вываливаются комки туго набитого песка и ила. Вываливаются и зубы, оставляя после себя черные дыры. В них затягивает щеки, придавая улыбке больше очарования, а взгляду — пронзительности и печали. Толщи атмосферных столбов давят на грудь. Ребра потрескивают, будто кинутые в костер осиновые колья, и тяжело дышать. Тяжело даже просто лежать с такими никуда негодными ребрами, и от этого смешнее вдвойне. Однажды я где-то услышал, что если у тебя есть пистолет, то очень хочется поскорее его кому-нибудь показать. У меня еще пока не было пистолета, но от врагов я давно ли, коротко ли, начал таскать с собой нож. И сразу с интересом стал посматривать на небольшие скопления тепленьких проходимцев, затевающих очередной конфликт. А недавно купил себе каску для бездорожья и вот сразу лежу с раздавленными ребрами на дне реки под многометровой толщей одеяла. Хотя, мне вот тут подсказывают, что это просто август начался. В августе у меня всегда все болезни наружу, и все несовершенство физиологической эволюции напоказ.

Я лежу на дне реки. Как полевая мышь, слишком самонадеянная. Далеко закинутая. На поверхности зной, рябь и переломанные солнечные лучи. Зеркала, отражающие пустоту постмодерна. С просторов интернета неторопливо льется через край колонок народно-патриотическая песня «Забривают, бля, в солдаты...».

Лежу как полевой командир —

В моей жизни полно дыр.

Хлеб и мед

Вокруг ничего, и мы с тобой стоим в самом центре. Рядом лежат пиджак, штаны и шарф. И ботинки в исторической пыли. Это я разделся. При себе оставил только пушку и два мешочка с семенами. От тебя прежней тоже мало что осталось — свалившиеся чуть ниже колен вязанные чулки и скомканный носовой платок в руке, непонятно как оказавшийся в этом моменте. И совокупность электрических проводов с содранной изоляцией. Я хочу взять тебя за руку, но тогда мне станет нестерпимо жарко, несмотря на медленно проплывающие рядом острые и божественно-синие осколки айсбергов и туман. Белое безмолвие. Оцепенение. Окаменение. Только лед едва хрустит, наползая на самого себя и ломаясь. Он начинает терять свои очертания на расстоянии вытянутой руки и проплывает мимо со скоростью остановившегося времени. Рядом со мной свисает бог знает откуда взявшийся шнурок с маленьким шариком на конце. Я не успеваю удивиться, как уже тяну его вниз до легкого щелчка. Вспыхивает желтым электрический свет, время ускоряется и все стремительно принимает знакомые очертания привычных предметов, людей и обстоятельств.

Птицегадатель

Поляна идолов
На поляне идолов стоят идолы и раскачиваются. Будто кто-то всунул в них из-под земли свои хтонические пальцы и теперь шевелит ими. За кустами ежевики хлюпает простуженный ручей. В траве цикады трясут спичечными коробками. Это все, что здесь есть. Однажды я просидел возле этого ручья всю ночь. Я не мог в темноте найти дорогу назад и ждал, когда рассветет. Ближайший идол по-совиному у-укал, пьяно ухмылялся и в штанину ссал. После этого случая я понял, что не надо садиться есть кашу с сатаной — у него все равно ложка длиннее. И не надо так много пить с М. — не имеет никакого значения, что и у кого, и в каком случае может оказаться длиннее.

Камень на шее
Дырявый камень, висящий на шее, может олицетворять собой пронзенную материю. Как портал, соединяющий две стороны одной монеты. Взгляд сквозь отверстие на два исключающих друг друга мира, зависимые от принятой стороны смотрящего. Я вешаю камень на шею, когда выхожу из дома на чуть дольше и чуть дальше, чем принято. Он как утопленнику помогает не уволочь мое тело дальше отпущенного по житейскому течению, отмеряя центр субъективной вселенной. Точка опоры среди мерцания. Как первоначальный якорь тянет обратно к протородине.

Я шепчу в дырку и заглядываю на ту сторону, чтобы понять, что дальше. Камень на шее позволяет сориентироваться на местности: на западе солнце, на севере мох, на небе бох.

Стара-Планина

Я не люблю отсвечивать в день своего рождения. Наверное, потому что я интроверт. Я предпочитаю улучить время и исчезнуть куда-нибудь на тот период, когда обо мне вспоминают все, кто ни попадя. Это не всегда удается, но в этом году я вел себя хорошо, и в нужный момент меня никто лишний не видел, когда я шлялся по восточным склонам Балканских гор. Не абы какие высоты — но и без них я уже начинал косо посматривать на себя в зеркало: не человек уже, а так, биогель. Статист погорелого театра.

Эти треки попались мне на глаза совершенно кстати. Стара-Планина не поразила чем-то, и не разочаровала — все оказалось точно таким, на что я и рассчитывал. Спасибо просоленному Тору, что я не заленился и не засомневался, а просто поперся хер знает куда — куда-то наверх. Залениться я ведь мог — этому легко поддаться, медленно проплывая над подводными барханами, присматривая за хорошенькими женщинами, что валяются на берегу с обнаженными буйками. Чайки стонут и хохочут. Самозабвенно играет аккордеон, растягиваясь и сжимаясь, принимая причудливые музыкальные формы — а его края что есть силы сжимает смуглый полуголодный мальчик, держась за его бока, как за поручень в трамвае. В этом престаром рыбацком городке он никогда не увидит трамвая, зато на его балконе может без проблем расти лимонное дерево в деревянной кадке. А под его окнами на каменной мостовой я мог бы купить пару превосходных книжек — логобук самого известного болгарского дизайнера и книгу с лучшими на свете иллюстрациями чудовищ. Я не думал, что потом буду так горько сожалеть, что не купил их, как теперь. При желании я с трудом смог бы их даже читать, но это и не обязательно. Они настолько хороши, что можно было бы просто поставить их на книжную полку и плакать от восторга пару раз в год. Без присмотра цивилизации я оброс волосами и ногтями, солнечной копотью и песком. Рассохся, разбух и протек одновременно. Даже не попытался оторвать умывальник от стены при определенных обстоятельствах. В таком положении нужно сначала найти смысл, прежде чем что-либо сделать. Найти смысл, чтобы ночью встать со стула и отправиться спать. Найти смысл, чтобы никуда не вставать, а остаться сидеть на стуле всю ночь под открытым небом. Все это бренная срань, нету в этом никакого смысла. Садись лучше с нами, попей вот чаю. Это так по-русски: загорать под звездами, разбавлять чай млечным путем, разлитым из опрокинутой чашки задремавшего бога. Мурсальский чай из глиняной кружки. Большой, как ночной горшок, и с народными мотивами. Кажется, я видел в горах, как растет эта штука в диких условиях. Хотя вот теперь уже кажется, что это был и не он.

Как просветлел умом, так почернел рожей

Иногда я попадаю в идеальные условия, насколько это возможно в природе, в которой гармония достигается обязательным присутствием изъянов. В стране, где даже святой чистый спирт всего 96% — это щекочет нервы. В стране, с жизнью которой моя собственная жизнь как полтора сапога пара. Мы взаимодополняем друг друга. Взаимозаменяем и взаимоизбегаем — как с утра поставить свечку, а в обед потереть у памятника палец на ноге. Как перекреститься или прочитать инструкцию. Да пошел я вон!

Я исчезаю. Меня уже едва заметно. Я мажу яблочную мазь на поролоновую булку. Сижу на чемодане, поглядываю на часы. Скоро совсем меня видно не будет. Я залеплю лицо себе глиной животворящей. Слеплю суеверную маску от любопытных глаз. Посмертную гримасу от дремучего сглаза, твердую раковину от всемирного потопа. Закрою глаза, меня и не видно.

Я.

Я.

Я — всё и нихуя. Деревянный бог на яблоневом капище.

Проснулся с мокрыми пальцами

Ветер в распахнутую форточку. Шарит в моих стерильных карманах. Кто-то кричит внизу, кому-то оскорбительно не долили. Кто-то растянулся в неопрятной улыбке. И редкие зубы обрамляют собой промежутки, приводя к гармонии помятое полотно лица, будто прищепки на бельевой веревке. Обломки бетонного пола, вдруг ожившего под моими ногами, тяготеют к его голове. Кому-то все еще мало. Крошево.

Дождь по подоконнику барабанит. Все бродит и бродит за окошком. Что-то потерял, никак не найдет. Скоро во всем мире отключат воду. Люди на работу пойдут неумытые, в нестиранных лицах — натуральные, какие они есть на самом деле: страшные и злые. А я полечу в теплые края. Сыпет.

Сто тысяч самых важных дел — как поместить их в короткий отрезок между прочим? Обретши вечность, мне кажется, все же придется хлопотать о лишних пяти минутах перед сном. Сто тысяч вещей — по каким же распихал я карманам? Словно я был в похмелье. Будто не было никогда их вощще. Все исчезает, почти ничего не осталось. Почему я стою без штанов, если давно уже нет ничего крепче кофе и забористее травы?..

Дождь кончился и я развеялся, как утренний туман над больничным прудом, куда я убегаю засветло выныривать из больничного халата. Снизу гаркнула полоумная собака, искрятся и жмурятся на солнце кошканы.

Ветер истории треплет меня за манишку. Исторические события ласково играют в волосах. Я издревле стою и покачиваюсь, и глупо улыбаюсь, как Антон Семенович Шпак с телефонной трубкой в руке. Вон чё бывает.

Глава

Я посмотрел по сторонам. Я даже взял бинокль, чтобы не быть голословным. Это еще не пиздец, но теперь его уже видно.

Сучу ногами в темноте, подвешенный за жопу и ладони. Вертлявые колеса кувыркаются в пыли...

Чтобы меня не отпустило.

По пути мне встретился господь. Почетнее прежнего, бородатее анекдота. Он что-то бормотал себе под нос, словно вослед ушедшему поезду. Чертил карты пальцем на пыльной стороне стола. Проводил линии жизни на тыльной стороне пустого стакана. Говорил, что по делам идет. На кого не хватило ума, от того рублем откупаться.

И я, чтобы два раза не вставать, на всякий случай и у него уточнил дорогу.

— Иди куда хочешь, — устало ответил, — мимо горизонта не промахнешься.

Приключения

Я долго смотрел в чужие окна. Уходящее солнце преломляло в них свой свет и тоже становилось чужим. Солнце преломляло золотые копья о завоеванные земли.

За окном повисла ночь немыми лоскутами. Из небесного сучьего вымени стекает благодать, прохлада, тишина... Только голубь на нижней палубе утробно клокочет. Символ мира олицетворяет скорее похмельный понедельник. Его перекошенная фигура с чрезвычайно неприятными красными ногами создает помехи в молчащем эфире. Я плюнул ему на голову и бросился под подоконник, чтобы он меня не заметил, и там тихо засмеялся. Не существует ни одной причины, по которой мне стоило бы пересмотреть свое к ним отношение. В округе больше никто не водится, кроме голубей и вонючих клопов. Клопов я ведь тоже недолюбливаю. Из-за их низменного желания поработить весь мир и превратить его в старый обосанный диван. Хотя эти их мечты и не так далеки от действительности.

Сточенными обломками зубов город вгрызся в располневшее мягкое небо. В темноте не видно, куда я рассовал запрещенные предметы, и я могу быть спокоен за свои ответы невпопад. Вот и полночь. Я допиваю малиновый компот. Я говорю тост: «Чтоб всех тошнило!» и отщипываю на закуску ломоть ботинка.

Ты уже спишь, а я еще посмотрю на тебя. Разглядываю лицо, пытаясь подглядеть твое сны. Ты улыбаешься, тебе снится порно. Ты уснула, а я долго смотрю тебе вслед.

Тизизизи

Двое беглецов решают укрыться в глухой деревне. По пути к ней к ним примыкает еще один бездомный местный бродяга. Втроем они селятся в заброшенном доме. На месте ими начинает интересоваться сотрудник некоторого госучреждения, дознаваясь до их биографии. Но в силу того, что в округе у него нет никакой поддержки, то только лишь с помощью ухищрений пытается проверить документы. Некоторое время компания проводит в праздности. Тупой и прямодушный бродяга воет от тоски, грезит о ружье и жаждет убивать. Впоследствии его еще ждет неудачная попытка свести счеты с несчастной жизнью на дне реки. Второй, хитрый и жестокий по кличке «Кот», пока лишь ищет способа налакаться. Беглецы остро нуждаются в деньгах, и не имея других способов добыть их, главарь по кличке «Дядя» решает брать склад. Они идут на дело поздно ночью, под покровом темноты быстро, четко и профессионально делают свое дело под кодовым названием «Клад». Взять его в условиях заброшенности окрестностей оказывается не сложнее пареной репы. Уводя добычу из-под вынюхивающего носа любопытного сотрудника компания ловко отшучивается, хотя в глазах главаря при желании можно прочитать: «Я всего лишь порежу тебя на веревки, чтобы твоя мамка штаны твои обоссанные сушила». Вообще, главарь, чтобы сохранить лидерство и не быть растерзанным в ограниченном пространстве своими же голодными подельниками, характеризует себя дерзким, волевым и дальновидным. В это время в газетах на него появляется ориентировка с сообщением о вознаграждении за информацию о его местонахождении. Подчиняясь необузданной жажде наживы, какова и должна быть свойственна работникам госучреждений... ну, и так далее по ходу трилогии, ёпта.

Все это дело завуалировано разноцветной жизнерадостной и оптимистичной советской мультипликацией. Но у меня было время проникнуть за декорации — дети смотрят по кругу одно и то же много раз подряд в течении длительного времени. Считается, что таким образом они утверждаются в незыблемости и постоянстве мира.

Такие мультики смотрит Лев. С детства приучается к российской действительности распивочно и на вынос. Не то что это ваше современное искусство со спецэффектами и китайскими роботами. Только реальность, только суть. Только правда. Хотя тут она уже немного приукрашена, действительность предстает все же несколько в искаженном свете. Вот то ли дело «Прибытие поезда». Наши деды вскакивали с мест и в ужасе съебывали из зала без всяких 3D.

Слепое бельмо

В современном мире остается все меньше белых пятен, все реже встречаются вопросы, на которые никто не в силах отыскать разгадку. Но я все же могу парой штрихов увеличить площадь бермудского белого безумия. Например, кто сочиняет те навязчивые мелодии, что порой играют в голове, названия которых всю жизнь так и вертятся на языке, но никто еще ни разу их не вспомнил? Или откуда берет свои истоки порочный круг житейской моды у женщин, которым от пятидесяти, в средней полосе России?

Недавно я обратил внимание на еще один пробел в моих познаниях психологии этих самых так называемых женщин. После долгих минут созерцания у меня появились догадки, но конкретного ответа все же нет, и сам вопрос не исчез. Вот он: зачем некоторые женщины за пятьдесят в супермаркетах влачат перед собой маленькие детские коляски с флажком? Почему они предпочитают использовать эти скрипящие инфантильные сооружения на едва ли не квадратных колесах вместо обыкновенных удобных больших? Им же как минимум неудобно толкать такую тележку (тянуть) за флагшток, в то самое время, как в нее саму едва ли помещается полтора батона и перемещается все это недоразумение на уровне колен? У меня есть несколько версий объяснения этого явления:

а) их слух ласкает демонический хохот и скрип несмазанных подшипников, и они ради него готовы жертвовать общим комфортом;

б) они подсознательно выбирают меньшие объемы, пропорционально и сообразно своей платежеспособности, и поэтому вынуждены мириться с демоническим хохотом и скрипом, но ни в чем не виноваты;

в) нет уверенности в собственных силах, как нет оптимизма;

г) не хватает мозгов разобраться в причинно-следственных связях устройства слишком современного для них мира, отличить детский предмет от взрослого и распознать, что это не ручка такая неудобная у тележки, а флажок, атрибут родительского контроля и заботы;

д) нет вообще никакого смысла. А человек, потерявший всякий смысл, не может вкладывать его в свои иррациональные действия. Он может только стараться быть мельче, незначительней и неприметней;

е) все проще и сложнее одновременно — это просто какой-никакой протест старчества против потребительской модели выживания в нынешнем мире, и тогда уже в демоническом хохоте и скрипе можно услышать еще и нотки презрения и издевательства. Может быть, перманентный шантаж — им нужно еще больше пенсий, маны, покоя и пустоты;

ж) утечка дезинформации из «телевизера».

Как видно — лебедь, щука и рак. Версий может быть много, хоть целый алфавит, но единственного ответа у меня пока нет. В моей власти лишь наблюдать, систематизировать и записывать в блокнотик всякую хуйню.

Бей током

Повзрослел — полюбил вставать с рассветом. Смотреть на тихо спящую семью в мирной постели и бессовестно уезжать. Преступно тихо закрывать за собой дверь и вероломно улепетывать. Ехать изменять. Это делают все мужчины по достижении определенной черты — только не по вертикальной шкале, внешней, а по горизонтальной — внутренней. Изменять не конкретному человеку, нет! А все людям сразу. В совокупности. И с кем?

Да с солнечными полянами, внезапными обрывами и камнями, молчаливыми, спокойными и холодными, словно воды речки Смородины. Тяжелыми, как веки в четыре утра. Гладить стройные ноги сосен, приникать губами к сахарным истокам ручьев. Невозможно напиться. Невозможно вырваться из душистых объятий трав. Словно бог чиркнул лезвием себе по венам, окропив поляну алыми каплями — смущаясь и краснея ягоды показывают мне свои набухшие сокровища из-под нежных зеленых юбочек. И безымянные цветочки, как сельские дурочки, раз и навсегда дают сорвать свои девичьи прелести заехавшему городскому пижону.

Побыть одному. Наедине с самим собой. Может быть, это духовный онанизм?

Может быть, я не всегда знаю, куда приеду, но уж точно хорошо представляю, отчего уезжаю:

Немощь и слабоумие.

Старушки, закутавшие свои изможденные тела во сто одежек. Изъеденные молью времени тела надежно скрыты от посторонних глаз и не смущают взглядов наглой и беспечной молодежи. Бабульки упакованы в зимние пальто и летние шубы, герметично утрамбованные и законопаченные щели не пропускают ни свежего воздуха, ни солнечного света, ни здравого смысла. Лишь по слабым высохшим кистям, свисающим из обшлагов рукавов, можно догадаться, что внутри еще кто-то продолжает быть. Да через круглую прорезь в косынке можно заглянуть в темный провал лица, подсмотреть в приоткрытую дверь. Не стоит думать, что старость нужно одинаково уважать. Гиблые дела человека некому списать по достижении некоего возраста, его грешки отпечатываются на лице, обезображивают, как удар кочерги по необожженному богом горшку. Присмотритесь внимательнее — личико доброй старушки похоже на печеное яблоко, в противоположность старушке недоброй, чья голова выглядит так, будто ее долго варили в кастрюле. Бесформенная, обесцвеченная, с редкими островками жестких волос в неприличных местах. По своей сути неприятная, как голова Жириновского, только более женственная. Немного. Не всегда. Заглядывая в круглое окошко, можно либо окунуться в затхлое болото, либо забраться в сухой, уютный, нафталиненный сундук. И сразу становится понятно, кто набивал внукам ранцы душистыми пирожками, а кто скрежетал зубами в условном собесе.

Вздорная бренная срань.

Я проезжал излучину реки, оттормаживаясь и любуясь туманом, когда от кустов отделилась фигура бомжа с рыболовными атрибутами и призывно замахала руками. Я понял, что попался. Это был мой бывший одноклассник и кто-то мог даже видеть нас вместе. Он почти совсем не изменился, только сильно постарел, перебрал в весе и заболел лупоглазием.

В приветствии он нелепо приподнял над собой картуз и нахлобучил его обратно с такой силой и небрежностью, будто ударил себя поленом по голове. Радостно подошел ближе и протянул руку. Вообще, когда я кому-то жму руку, то предполагается, что я должен испытывать при этом положительные чувства. Поэтому я просто потрогал его за выставленную вперед пятерню. По запаху было очевидно, что он уже причастился водкой и чесноком. И плохим табаком. Может быть, это был и не табак, а тертые ежовые иголки.

Мне некуда было спешить. Чудесное утро и распаляющаяся на горизонте голубая баня наполняли благодушием. Слова цеплялись за слова, как шестеренки в бредовом механизме, и вот я уже стою и слушаю историю о том, как он опускался все ниже и ниже в своей глубинке, пока однажды кончиками пальцев на ногах не коснулся днища. Я всегда был склонен верить, что подвластный силе притяжения современного общества человек если и опускался вниз и однажды упирался в дно, то после этого должна появиться возможность твердо встать на ноги. Хоть в каком смысле. А дальше уверенно терпеть лишения и страдания — ведь только в этом состоянии рождается и искреннее творчество, и хватка, и уверенность в том, что безгранично правильно все, что ты делаешь, а несчастья дают настоящие переживания и эмоции. Ну, а если всплыл, значит просто говно.

Но посмотрите на него, он самодовольно стоит передо мной и всем своим видом демонстрирует, что это не так. Не надо творчества, не надо правоты. Не надо несчастий, не надо счастья. Нужно всего лишь бездельничать, желательно не на трезвую голову, а предварительно подготовившись. А самое важное в этом безделье то, что в это самое время все остальные должны хорошо работать. В этом самый кайф. В этом ловкость, ум, сообразительность, удача и справедливость. Горе-начальник из всемирного общества по распространению невежества.

Я думаю об Азии, и меня тошнит.

Он уже страстно кричит, как ишак в степи.

Десять минут назад я пытался вспомнить, почему избегал его общества раньше. С последней нашей встречи прошло достаточно времени, чтобы я обрадовался, разглядев в опустевшем лице знакомые черты прошлого. Но теперь я снова вспомнил, почему.

Вот я и дожил до той поры, изнутри которой многие люди чревовещают: «Мне по документам уже n-лет, но в душе-то я чувствую себя на двадцать (лет моложе)!» На самом деле нет, дядя, чувствуешь себя и выглядишь ты сообразно своим годам — одинаково хуево. А вот образ мысли действительно сильно отстает от возраста. Просто поверь мне, как говорят у нас на Руси: со стороны виднее.

Он пошел отлить с обрыва в протекавшую мимо речку, а я остался бороться с желанием спихнуть его ногой вниз. Он ссал такой мощной реактивной струей, что я подивился, как его не отбрасывало на спину. Я укатил не прощаясь. Прощание — это как оставление некоей вещи в месте, куда ты хотел бы вернуться снова. Как монетка в фонтане обещание увидеться вновь.

Я лежу на дне кармана

Я лежу на дне кармана — неслучайно. Я лежу на дне кармана укрытый тканью от посторонних глаз. Карман пришит в районе груди к рубашке бога, такой же старой, как и он сам. Снаружи пришпилена медаль «За терпение». Из-под заплатки я иногда спускаюсь вниз на ниточке, как человек-паучок. Стало быть, меня ждут там, внизу, иначе зачем бы я спускался? Иначе не было бы так все устроено. Там внизу много разнообразных людей. В процессе эволюции они начали верить в бога. Вот такой оксюморон. Они верят в бога неистово, до рези в глазах, разрывая на груди рубашки, сшитые по образу и подобию. Но все равно в трудную минуту сидят и ждут, что на помощь придет и спасет какой-нибудь супергерой — Человек-паук там, или Иисус Христос.

Я мусор в кармане бога. Побочный, святой, бесполезный венец природы. Бестолковый, гордый, озабоченный житейскими неурядицами, пока поджав лапки навсегда не прикоченел к промерзлой среднерусской полосе. Навсегда не пристыл к плохо срисованной по дырявой памяти картине мира. Со всей этой долгожданной весной.

Со всеми вонючими щедротами,

Веселыми увечьями,

Внимательным взглядом, скользящим поверх голов,

Исчезающе-бледной жизнью, медленно проплывающей, как Венера над Москвой.

Я мусор в кармане бога. То ли выкинуть забыли, то ли тщательно приберегли — авось сгодится на что-нибудь. Бывает, что пучок хвороста не хочет разжигаться, а от случайной искры из печной трубы выгорает вся деревня до тла. Непознаваемость некоторых ключевых моментов в ответ на все важные вопросы предполагает либо развести руками, либо пожать плечами. А возможность правильного выбора сужается до степени его отсутствия. И это главный ключевой момент. Вот такой оксюморон.

Рыба не борется против рыболовства, она может только найти брешь в сетях. Или дырку на дне кармана. И погулять, пока еще время свободное есть.

Глиняная тельняшка

Имеющий глаза — да увидит! Имеющий уши — да услышит! Истинно, истинно говорю вам — берите постель свою и еду свою, и несите их в лес. Будете там есть и спать. И жить в мягких домах, изящно обволакивающих, как во чреве кита. Ибо грядет Стрит! И кто не знает об этом — пусть сидит дома, кто не разумеет, что это значит — лишь тот и может с радостью уклониться.

Знайте, что слепые не прозреют, а хворые загнутся. Но имеющие ноги — идите! Имеющие желание — вскакивайте с дивана, и пусть слабоумные и немощные смеются вам вослед. Кто не хочет — ничего за это вам не будет, никто не будет ни плакать, ни смеяться. Ничего не будет, будет лишь провисшее, как бельевая веревка, растянутое во времени мгновение, соединяющее пятницу с воскресеньем, посреди которого находимся лишь мы и тянущийся холод с воды. В этом мгновении можно лишь закрыть глаза, раскачиваясь из стороны в сторону, и петь: «Ай-ыы! Ай-ыы!». Но будь осторожен! Любое постороннее умодвижение, и обстоятельства грозят выкинуть тебя из этого благого мгновения в окошко, под откос, на полном ходу. И лишь лежа в канаве с другими неудачниками, быть может осознаешь, с какой стремительной скоростью ты упустил единственное правильное мгновение. За годом год паломники блуждают по берегу и ищут этот самый момент, освещая свой путь бушующим безумием, брызжущим из глаз. Но в итоге наполняют собой канавы, затопляют безжизненными телами все прибрежные кусты. Я же расскажу вам, как надо делать. Я покажу дорогу: прыгать из несущегося всеобщего поезда нужно не по ходу движения, а против, вопреки логике и здравому смыслу. Головой вперед, а не ногами.

Ночью как вор

Приз за лучшую первоапрельскую шутку получает снег, который выпал как кое-кто на голову. Как последний зуб, в самую неподходящую минуту. Розыгрыш удался, теперь у половины страны спина белая. Стою я в сугробе, в шлепанцы обутый, и думаю о том, что все-таки не все недоразумения происходят из-за хорошеньких женщин. Из-под сугроба течет, будто внутри уснул занесенный алкаш и обоссался. Половина страны злобно шипит и чертыхается, выковыривая пригоршнями снег из-за шиворота и карманов шорт. Один Лев радуется и любуется в окно, ведь теперь убирать снег снова приезжает замечательный и интересный трактор.

Пока не поздно

Не зря велосипед занимает промежуточную нишу между транспортным средством и пешеходом. Автомобилисты не воспринимают его полноценно, и пешеходы не принимают его всерьез. Это и хорошо. Если люди вдруг станут относиться к нему слишком серьезно, сразу же прибегут худшие из людей, издадут законы, выдумают правила, обложат налогами, а в некоторых местах совсем запретят. Пока же он вне каких-либо конкретных рамок, а значит и ограничений.

Если смотреть с наиболее близкой мне по душе точки зрения, туризма, велосипед — это как некий экзоскелет, не столько увеличивающий грузоподъемность туриста, сколько дальнобойность его перемещений при минимальных затраченных усилиях. Причем до автомобиля он сильно не дотягивает, и это является огромным плюсом. Автомобиль, ограничивающий тебя со всех сторон и перемещающий в пространстве на слишком больших скоростях и на слишком большие расстояния лишает главного в путешествии — наслаждения процессом здесь и сейчас. Автомобиль больше напоминает телепорт с некоторыми остановками на перекур вдоль маршруте следования, в то время как на велосипеде турист растворяется с окружающей действительностью, что и является основным стимулом для того, чтобы оторвать прибитую метафизическими гвоздями к дивану жопу от него, родимого, и выйти в путь. На велосипеде скорость передвижения, преодоления препятствий и пр. определяется исключительно личными свойствами туриста, его силами, опытом, сноровкой, характером. Это дает ощущение того, что ты участвуешь в процессе, что ты двигаешься к цели, что конкретно ТЫ здесь и сейчас делаешь свое добровольное героическое дело, а не смотришь на мир сквозь стекло катящегося куда-то автомобиля.

Благодаря велосипеду я могу оказаться там, где меня быть не должно. Не будь велосипеда, я никогда не дошел бы вот СЮДА пешком, а если бы только подумал добраться сюда на машине, то добрые люди сразу позвонили бы куда следует.

После очередных пятидесяти километров я спускаюсь на землю и иду по каким-то делам. Не то что бы прямо вот иду, но пытаюсь. Это дается с трудом, будто бы приходится заново учиться ходить. При первых шагах непослушные ноги стремятся вращаться в чужеродной плоскости. На этом моменте я понимаю, до чего же нелепое занятие — ходить. Это так медленно, трудоемко и энергозатратно. Это так скучно. Это так смешно. Это так старомодно, как скакать по деревьям, ловко цепляясь за ветви хвостом. Человек эволюционировал в велосипедиста, и в чем-то правы были древние люди, когда в своей туманной мифологии нафантазировали кентавров.

Подожжённая псарня

Вот сегодня-то новый год точно начался. Я оброс очередным слоем, бог, прицелившись, набросил на меня еще одно годовое кольцо. Вышел из медвежьего запоя, из зимнего забоя, вынырнул из густого захлеба. И все мне прямо пропорционально.

Давайте сюда блины, несите скорее икру! Доставайте с полок пирожки! Заправляйте капюшон в штаны. Начинается!

Природа обнажает пейзажи за окном. Картина грязью и говном. Не морщься, патриот, свое не воняет. В своем не утонешь!

Не понял вопроса

Хорошая сегодня погода в так называемом нашем мире. Не так ли?

Мне ведь нравится говорить о погоде. Вроде бы говоришь о конкретных вещах, но получается, что ни о чем. Прямо как о политике — бессмысленный пустопорожний пиздеж — от этих разговоров ничего не меняется и неприятные вещи происходят без оглядки на наше мнение. Но говоря о погоде, или еще шире о природе вообще, можно быть уверенным, что действительно понимаешь, о чем говоришь. Никто за это тебя не возлюбит и не возненавидит, и невозможно очутиться в обстоятельствах, когда вдруг оказывается, что все это время тебя водили за нос. Бестолковое переливание из пустого в порожнее — это так нейтрально, мммм... Разговаривать только для того, чтобы разговаривать — это сродни древнерусской медитации на угольях, когда человек подвисает на долгое время перед костром, глядя как переливаются в его глубине жгучие потоки и деловито выплескиваются из ниоткуда в никуда. В темноте вселенная сжимается вокруг тебя до размеров едва освещаемой костром сферы, мир возвращается к прежним давно забытым формам, как в представлении о их размерах в голове первобытного человека. А еще можно откинуться на спину и таращиться в космос, считать звезды без надежды когда-нибудь на полном серьезе закончить это занятие. А ведь за это время можно было бы столько всего успеть — но только зачем?

Весна - это абстрактное осознание ситуации, в которой под влиянием различных факторов

вы терпите мудаков, шлепающих по лужам в непосредственной близости от.

Ходят слухи, что весна, и я вылез из своей одноразовой берлоги, и никак привыкнуть не могу к забытым давным-давно чудесам. И неловко, и восторженно, и смущенно озираюсь по сторонам, беру двумя непослушными руками окаменевшую ногу и со скрипом передвигаю ее по горизонтальной слякотной плоскости. Совсем разучился незаметно вести себя в этом мире, не привлекая внимания. Что тут у вас есть, в шаговой перележавшей доступности? Ага, магазинчики вымерзли из сугробов, как неопознанные останки первобытных грехов. Сколько стоит вот эта закорючка? Сколько? А вот это вот, дырявое и засохшее? Ох, бля, ну дайте что-нибудь попрошлогодней!

Вот-вот уже совсем оттаю, вот-вот уже самодовольно набрякну. Раздую самовар и буду слушать, как он разгневанно пыхтит, побрякивая медной задвижкой. От удовольствия завибрирует теплый воздух вокруг, заурчит в унисон моим мыслям. Дремотно на солнышке. Одним глазом в могилу смотрю, вторым на небо кошусь, третьим внутрь себя прозреваю. Тут как раз и подоспеет кипяточек. Выкину крендель, остроумный, как нож из рукава в темном переулке! Налью чаю в блюдце и как прысну туда, да ошпарю себе всю румяную хитрую рожу! Хорошо!

Вот-вот уже, а пока еще неуклюже бью баклуши в набриолиненных усах, без штанов и в шляпе. То смеяться потянет, как в проруби под лед, то реветь, как маленький Лев. Вышел сегодня из дома, высморкался в свой скудный клочок земли. Угораздил ногой в худосочный понедельник. Разорвал пододеяльник, оказалось — приснилось. Включил на всякий случай телевизор. Узнал, что бродячий тролль вступил в ебаный цирк. Понятно. Выключил. Еще не устаканилось. Еще все перемешано. Межсезонье.
Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 ... 21