картина невзрачная тут. на этой улице всё не очень уж симпатичное. но по ощущениям баланс приятства восстанавливается, ведь это детское. или вот, например, зима. у всех же раньше была такая огромная меховая шапка, которая бдительно перетянута вокруг головы резинкой? не знаю как сейчас у них устроено, было так. и вот перевешивает она, и чешется, и совсем уже доставляет массу неудобств, а по шее течет струйка пота. на улице минус 500. или около того. ощущение паутины в носу пугает всегда, кажется что задохнешься. вокруг много ног, но на самом-то деле их нету, потому что это кажется. небо ещё очень низкое тут и папа каждый вечер по дороге из садика рассказывает про звезды ну и вообще про то как там всё во вселенной заделано. ему можно в принципе каждый раз одно и то же говорить. холод этот, темнота и скрип снега своим тандемом создали бы нормальный фон для самого дурацкого рассказа. и много вокруг огоньков горит, непонятные пока еще, без названий - просто огоньки. и от этого очень нравятся. потом они окажутся светофорами с разбитыми наружными линзами, фарами машин с мудаками за рулем, в конце концов окнами домов, где всякие ходят голыми и ругаются. фонари горят через один, папа че-то замолчал. дальше идем вдоль труб, из которых торчит стекловата и под ногами постоянно путаются какие-то скрюченные ветки. качель слева на горке. замерзла ваще и вою. голове жарко, ногам холодно, упала еще несколько раз. идем мимо деревьев с вороньими гнездами, люди везде стоят, стоят елки, на дороге валяется мертвая кошка. дома ждет мама, готовит борщ и гладит белье, оно когда погладишь - круто пахнет. перед входом в ванну плакать плакать охота поздно вечером, пока там моются. а после спрашивать как скоро мы-то умрем. слушать сказки предобрые конечно же после, и написать в туалете на обоях карандашом "пусть я, мама Оксана, папа Сережа, брат мой Мася и кот Несся никогда не умрем." думала не увидит никто, а все увидели и смеялись. до сих пор там эта надпись красуется, наверно, правда с Несськой вышло как-то неудобно.

[]

Есть небольшая загвоздка. Всем нравится пинать. И они это умение старательно совершенствуют. Школьники, например, имеют прерогативу ограничивать свою жажду к истязанию спортивным залом. А вот мужчина в зеленой кепочке возле метро намедни пнул голубя. Но чаще всего по статистике достается разным кристинам да и вообще людям. Эти пинки обладают магической приставкой -мета, которая придает им то самое изящество, от которого все органы внутри встают не на свое место и с разведением рук и выдвинутой вперед нижней челюстью намереваются кричать дурные выраженья.
Люди, коль вы не верблюди, узрите же все моментально, какая интересная выходит историка. Получается нужно поживать дабы счастье нести в каждого встречного да добрым взглядом провожать след его. Не тупить и прекратить хуйню совершать беспросветную. Доброта, ум а также упругий зад украшают человека. Так оттачивайте же эти компоненты себя. Далеко не все могут похвастаться всеми тремя. И надеюсь те кому я нахуярила когда-то по глупости, уже зажили. Созидать надо бы, а не наоборот. Йоу
Слово "предательство" всегда казалось мне слишком громким. Ну, когда война, - понятно, кто за кого, там так положено. Там должны быть "наши" и враги, слава и позор, верность и измена и дезертиры с мародерами. Сейчас у некоторых тоже так осталось. Но в основной своей массе все так мелко, что употреблять эти слова - только зря воздух сотрясать. "Я тебя никогда не предам", - говорят люди, подразумевая, что черта с два они попадут в ситуацию такого выбора, когда придется доказывать верность на деле. "Ты можешь мне верить", - говорят люди, подразумевая - ну иди, иди ко мне, подойди поближе, я сейчас в тебе нуждаюсь. Прямого, точного и древнего смысла в этих словах больше нет. А вера и предательство существуют вне речевых ситуаций, и мы, привитые пустословием, так неожиданно и больно напарываемся на них.

Однажды я бежала босая по двору и наступила на обойный гвоздь. Он вошел мне в ногу по самую ржавую шляпку, но какое-то время я продолжала бежать, не чувствуя боли. Потом выдернула, и кровь быстро впитывалась в тонкую и летучую уральскую пыль. Затем уж ступня распухла, поднялся жар, и нельзя было ходить. Но не сразу.

Так летишь вперед, на рассвет, с влажными от ветра глазами, не замечая, сколько ржавых гвоздей предательства впилось в твое сердце, летишь, потому что ты легкий, гордый и упрямый, тебе нипочем. Но они там есть, эти гвозди, и рано или поздно ты их почувствуешь, не отвертишься, и они тебя повалят.

Удивление. Ты был такой осторожный, недоверчивый, разборчивый, ты прятался, не ел из рук. Тебя приманивали, ласково, терпеливо. Знали твой голод и твою бесшабашность, и приманили. "Ты можешь мне верить". Врать нехорошо, все знают, но говорить не всю правду - можно. Вся правда звучит так: "Ты можешь мне верить, а можешь не верить, по большому счету мне плевать".
У некоторых людей как будто бы полости существуют внутри, небольшие такие. Вот сидит он перед тобой такой классный, общаетесь вы, смеетесь, и вдруг - раз, вот она, полость, полшага пустоты, словно ступеньку в темноте не заметил. Три секунды гадливости, и можно дальше разговаривать. А потом просматриваешь записную книжку и думаешь: а почему я не хочу, собственно, ему - вот именно ему, такому славному, - звонить? А он губчатый изнутри, как эклер, как резиновая мочалка, и чувствуется в нем какой-то подвох. Вроде, размер тот же, что у всех людей, а внутри эти каверны.

А бывает, собеседник и не твоего круга вовсе, и весь ваш разговор - случайный и в целом неинтересный, но ты замечаешь плотность, она сразу чувствуется, приятно - неприятно, дело третье. Такой человек как будто под давлением, есть в нем внутренняя мощь, не то скрытая угроза, не то тайное обещание. И даже если вы больше не встречаетесь никогда, ты его не забываешь, этого человека. Даже у самых простых слов его больше веса, чем он в них вкладывал.

Я могу ошибаться насчет природы этих вещей, но насчет их наличия - не ошибаюсь, нет, я это сразу вижу. Мне кажется, полыми становятся люди, избегающие страдания и ответственности. Мне скучно с ними. Я вообще заметила, что в последнее время меня ничем огорчить или разозлить нельзя. Единственная отрицательная эмоция, которую во мне может вызвать чье-либо поведение - это скука. Если ее вообще можно назвать эмоцией. Кто-то злословит от зависти, пытается наебать по мелочам - скучно, как это скучно всё, как неоригинально.

И в любовном союзе, если люди по плотности не совпали, пустышки первыми отказываются, находят тысячу причин. А на самом деле - просто всё так же продолжают избегать страдания и ответственности.

Нет, я в курсе, что уныние - грех, и что нельзя ко всему относиться со звериной серьезностью. Но ориентированные на позитив существа, если честно, напоминают мне того дебила из романа Бёлля, которого тошнило от всего, что не было хлебом или сладостями. Позитивничать будем, когда выдавим из себя хотя бы половину этих волшебных пузырьков, благодаря которым держимся на плаву. Когда под грузом ответственности и страдания возляжем на дне золотыми слитками - вот тогда и будем.
Знаете, Тамара, два письма уже порвал. Мне все кажется, что я должен что-то Вам объяснять, в чем-то каяться, симулировать угрызения совести. Позвольте всего этого не делать.
Постепенно все образуется. Я Вам буду писать письма, бесконечно длинные и скучные, как дождь в сентябре. Вы не пугайтесь. Воспринимайте их в конце концов как беллетристику,
изумляйтесь наличию запятых и т.д. Я буду писать очень часто, а Вы можете отвечать вовсе не на каждое, скажем, на каждое пятое письмо.

Просто Вы мне очень нужны. Я не могу объяснить этого. Я напишу Вам о себе, подробно и по возможности правдиво. Буду писать медленно, чтоб ни в одном слове не покривить. Может,
Вам хоть что-нибудь станет ясно.
Так и так, вступление. Немного про то, как ебано всё, вода, вода, вода, и фигни конечно же много потом. Кульминация с перечислением самого достойного нытья, пара лайтовых отступлений, заключение. Вот это будет постоянно, так что дальше читать смысла нет.

На самом-то деле, радоваться мне есть куда, а вот выть совершенно не в кого. Поэтому, ну. Как бы уже и август пришел, но улыбок он пока не принес.
И не только мне.

А сказать я таки вспомнила хотела о чем. ОЧЕНЬ замечательные люди. Они взяли мой след. И тусуют себя рядом со мной. Из-за их непозволительной замечательности я теряюсь как тварь. И ничего не могу делать. Моментально из нормальной кристины деградирую в мычащее трясоручное и трясоножное нечто. (я безусловно все очень сильно драматизирую и превращаю в нелепицу) И это нифига не удобно и не приятно. Когда я об этом думаю, слово изоляция начинает мне снова улыбаться. Вот эта участь и правда за что-то очень плохое. Будто привязали к чему-то стационарному, и стали хлестать по щекам. Ежедневно, искренне улыбаясь и спрашивая как дела.

Ах, да, конечно же, нельзя не сказать о том, что впервые таки я прониклась Северной Пальмирой, несмотря на то, что вначале я тонула в апофеозе ПОЛНЕЙШЕЙ ХУЙНИ. Одна моя новая знакомая, сказала мне, сидя на скамейке в три часа ночи, что мне уж очень идет этот город, не из-за вечных страданий стараний, а просто потому, что этот город любит милых дам. Я долго улыбалась этим словам, потом пошла домой, и продолжила улыбаться там.

и куда ни плюнь: одни гении. этот играет на баяне и ходит на концерты пи-орриджа. та рисует картины и назвала собаку ‘климт’. тот снимает кино и не проводит дня без йоги. у четвертого – творческий застой: он заперся дома и выбросил из окна ключи.
всем скопом эта шайка перебирает потроха интернета в поисках картинок космоса и уцененных ботинок.
РАДОСТИ ПРОСТОЙ ЖИЗНИ НЕ ДЛЯ НАС
как бы хором говорят гении. и многозначительно добавляют:
СОЗНАНИЕ – ЧАСТЬ ПОДСОЗНАНИЯ
охуеть-не встать.
вообще когда гений в депрессии - находится рядом с ним опасно. вот он, хмурый, проходит мимо жилого квартала. квартал взрывается и ложится костьми до последней фрамуги, плачут собаки и лают дети. Корова сознательно втискивается в телефонную будку и там задыхается.
МНЕ ПЛОХО
говорит гений и с грохотом обрушивается очередной микрокосмос или плохо прикрученная полка в квартире.
на злодейство гений не способен: слишком хлопотно. однако часто ему представляется ‘подвиг’ террориста брейвика. или то, как он вместе с бурзумом сидит в тюрьме и пишет кровью на стенах музыкальный шедевр.
добро для гения – категория умозрительная. то есть, порассуждать о несправедливо угнетенных – это пожалуйста; о чем-нибудь глобальном, коварном, сатаною слепленном – всегда рады. тем временем на плите до состояния угля разогрелось мясо и успела закончиться гражданская война где-нибудь в намибии. гений продолжает рассуждать:
МЫ НЕСЧАСТНЫ, ЗНАЧИТ, МЫ СУЩЕСТВУЕМ
подытоживает он, и где-то незаметно наступила ядерная зима.
это удивительно, кстати. гениев не взять ни мечом, ни фугаскою. они почти не болеют, и коли помирают рано, то по собственной воле.
гения все жалеют: от родителей до домашней крысы, откладывающей еду, чтобы на черный день гению было, что покушать.
ГЕНИЙ НЕ ЖАЛЕЕТ НИКОГО
у него нет органа, чтобы жалеть. впрочем, поговорить с ним о мотиве сострадания в ранних романах достоевского вы вполне можете, а вместо сотрадания…
вместо сострадания вы получите невъебовую порцию сарказма и презрения.
если в вашу компанию затесался гений – вечер пропал. он все будет делать наперекор: сморкаться, когда вокруг пышут здоровьем, молчать, когда говорят, рассказывать о восприятии цвета в индейских племенах в ответ на вопрос, будет ли он картошку с котлетами...
отсутствие системы и штормовое воображение – еще один признак вашего (упаси Бог) нового друга. как? вы еще не слышали о том, что татарстан – столица мирового правительства? об этом вам расскажут с очень серьезным видом. возможно, вы будете чувствовать себя говном, но ваша скрипка в этом концерте не первая.
ГЕНИИ – АЗАРТНЫЕ ПРОМОКАШКИ
цель замеса, куда вы случайно можете попасть – ваши слабости. будет достаточно месяца близкого общения с гением, чтобы под видом ‘отказа от границ’ вы начали употреблять ‘что-то пожестче’ и вот ‘ту красненькую’. не обессудьте, если вы все оплачиваете: это – чисто нормальная гениальная ситуация… ведь думать о деньгах гению НЕКОГДА.
и действительно, когда о них думать? в ближайшую неделю гению предстоит многотрудно лежать на диване и транслировать свою едва постижимую мысль, скажем, в зодиакальную пропасть между тельцом и козерогом.
шутка ли? это вам не ящики с ‘крепкой охотой’ разгружать.
шизофрения. нарушенный сон. бесконечные рассказы о себе и своих ощущениях. дыхание, не оставляющее следов на стекле. сальные волосы. трезвое похмелье, вечный бодун. вампиризм. мысли, оставленные на лавке у вокзала. растрепанные нервы, грозящие вывалится кровяным комком. осколочные отношения с людьми. непостоянство. печаль во взгляде и походке. непереносимость утра, наступающего с разрывом смертоносных снарядов. брезгливое восприятие себя в толпе. жалость к миру, которого нет. желание ужалить хоть кого-то и откусить себе хвост.
стоит ли продолжать?
право, лучше засунуть пальцы в розетку и растрясти себя под леди гагу
клуби меня по-французски, твой клуб такой самый вкусный
Я сегодня заплакал. Представляете? Даже говорить как-то неудобно. Мне тридцать пять лет. Ваще не помню, когда со мной последний раз подобное случалось.

Меня подчинённые на работе всегда боятся. Как знаете, будто я увольняю их пачками, или штрафую за что ни попадя. А я нет, я всегда со всеми по-доброму, но они всё равно только шепотом со мной разговаривают. Чёрт-те что. Хотя пусть боятся. Так даже лучше. Надёжнее. Не, ну я могу рявкнуть в плохом настроении. Но они ж мне ничего плохого не сделали, я же их за дело только.

Вообще я спокойный, уравновешенный. Не трогать меня главное, тогда-то я конечно зверь. Вот однажды на разборки ездили с пацанами, так я там всех уложил за раз. Потом шашлыки на даче делали, решили отметить, как мы их. Весь вечер мои по плечу мне подходили хлопали. Куда ж мы, мол, без тебя делись бы. Уважают. Каждые выходные видимся, вспоминаем какие дела раньше вертели, как братья уже. Собираемся тут бизнес совместно один замутить, по-любому прокатит, все ж свои. Планов ваще море на будущее.

И жена моя меня обожает. Всё время разная. Ну вы понимаете, да? У других ходят такие, двухтысячного года розлива, как поженились - ничё не меняется. А моя то волосы в рыжий цвет покрасит, то ещё что-нибудь замутит там с собой. Тут как-то домой прихожу - голая меня встречает, а на голове пакет. Я конечно поржал сначала, а потом нормально. Любит меня, короче. Это ж она меня на приём к вам притащила. Сам бы я не стал, дел итак много.

Ну хорошая жизнь у меня, в общем, жаловаться не на что. В чём проблема? А, чего я плакал-то? От удара. Да фигня, живот заболел. Да хорошо у меня со здоровьем всё. Уж чего-чего, а этого хватает. Ну тут так получилось просто…Подошел, и как вдарит! И больно ещё так стало, от неожиданности, что ли. А я отвернулся, и будто баба какая-то, давай реветь. Нет, ну это нормально считаете? Поговорить нельзя сначала? Я, главное, сижу на диване, никого не трогаю, по работе вопросы решаю. Тут дверь открывается, подходит он значит ко мне вплотную и смотрит так тяжко, что я аж телефон выронил. Саблю свою положил, и как даст мне кулаком в живот! Говорит: “Папа, я же просил другую. Не люблю тебя больше. Ты плохой.” Да нет, спасибо. У меня свой платок есть.
Ведь сегодня все талдычат молодым, что семейная жизнь — тяжкий труд. В «Отрезанной голове» — одном из самых забавных романов Айрис Мердок — героиня чувствует, что настала пора уйти от мужа. Она говорит ему: «Знаешь, дорогой, мы застыли на месте». Тот мрачно отвечает: «Но в браке и не нужно никуда двигаться. Это не транспорт».