мне не надо объяснять зачем я это пишу

Мне кажется, долбя наркотики, я потеряла связь с богом.
Не с тем Богом, что бородатый пацан, зависающий на облаке и бесящийся при каждом упоминании своего имени, а с тем, который живёт (жил?) у меня в голове и помогал делать вещи. Писать, придумывать постановки, объяснять людям что такое готический романтизм.
Сейчас я могу только бесстрастно давить из себя строки о том, как у меня дела и как я ненавижу предателя-бывшего, а ещё ловить панические атаки на съемках и вытирать потные ладошки о протянутые мне ладони именитых операторов, которые со мной после такого представления едва ли захотят здороваться, что уж говорить о сотрудничестве.

Или дело не в наркотиках? Я просто обленилась? Или повзрослела? Или, повзрослев, обленилась?

Тку это бесконечное кружево рефлексии и все не могу прийти к какому-то здравому итогу.
Кто мы? Зачем мы здесь? Почему я сижу спина к спине с рабочим в этой пропахшей мочой электричке? Почему Олег такой феерический уебан? Когда будет мой следующий тройничок с двумя обдолбанными бисексуалами? Так много вопросов, на которые не найдутся удовлетворяющие меня ответы, уф.

Это мой шарф так пропах пивом или кто-то пьёт в общественном транспорте прямо в одном вагоне с двумя полицейскими?

сегодня я снова пыталась бросить

- Черт.
Трещины, пробелы, вмятины, царапины - больше, чем звезд над головой, в которой зияла мертвая пустота, занесенная туда будто бы попутным ветром, летним муссоном, невзначай захватившим запах жгучей соли, морской пыли и наполовину сгнивших под яркими лучами тихоокеанского полуденного солнца водорослей.
– Черт, черт, черт, - подобные ассоциации только усугубляют положение, заставляя образовываться в горле неприятный комок рвущегося наружу вчерашнего обеда. Приходится приложить некоторые усилия, чтобы сдержать все в себе, оставив желудок полным еще на пару часов - это никогда не бывает лишним тут.
"Тут" - это где?
Где это "тут"?
Попытка открыть глаза сопровождается болью. Тоннами боли, безмятежными океанами боли, с которыми не сравниться даже Нуну. Она ударяет в виски, в затылок, в самую макушку, подступает к кадыку, пульсирует в каждом пальце и под напором выдавливает оба глаза, оставляя все беспросветно черным, с редко мигающими тут и там кислотно-желтыми огоньками, взявшимися откуда-то из самых чертовых глубин чертового подсознания.
Глубокий вдох, прерывистый выдох.
Боль.
И эти огоньки начинают сплавляться по рекам воображения, медленно предпринимая попытки соединиться во что-то осмысленное, что-то, что не будет одним из тех бесформенных ярких пятен.
Бам-бам - давно услышанное где-то соло на ударной установке рушит секундное умиротворение, отдаваясь гулким звоном в ушах, к которым тянутся сухие расцарапанные до крови ладони, безуспешно пытаясь оградить себя от отвратительного звука, идущего изнутри черепного коробка.

И после того как удары наконец затихают, вдруг все внимание концентрируется на тех огоньках, которые секунду назад были совершенно ничем, а сейчас, мигая, хаотично перебегая, заполняя все пространство, начали обретать форму, на которую вдруг откликнулась память. Защемило в затылке.