013

Это воспоминание приходит из детства.

Пустынная улица. Угол дома. Ключи от углового подъезда в левой руке, и брелочек-пикачу («Лампочка не работает?») с давно севшей батарейкой.
Узенькие побитые тротуары. Детская площадка с синей пластиковой горкой. Большая лужа у подъезда покрыта переливающейся пленкой бензина от стоящей неподалеку черной машины с тонированными стеклами.
Уже несколько лет я не могу покинуть это место.

Я буду бродить там.
Заходить в пустые квартиры, бегать по лестницам, грохотать распахнутыми дверцами почтовых ящиков. На лестничной площадке четвертого этажа я обязательно задену ногой детский велосипед («Откуда ты вообще взялся?!») и упаду, расцарапав ладони об осколки старой белой плитки на полу.
Я буду прятаться.
Под горкой, прижавшись к издевательски синему пластику. За качелями, завывающими от легкого ветерка («Перестаньте скрипеть, - шепчу я им. – Меня же найдут»). В редких кустах у тротуара и в крошечном садике под одним из балконов, закрывшись ветвями порядком ободранной сирени и перебив свой запах вонью жухленьких цветочков и мертвой белой собаки, лежащей на этом месте до меня.
И я буду бояться.
Ведь оборачиваясь, я никого не увижу, но буду чувствовать чье-то присутствие за спиной. Чьи-то внимательные взгляды.
(«Я знаю, что там кто-то есть»).
(«Кто-то»).

Но в один момент я решу вновь зайти в странный («Он пугает меня») дом.
Эхо превратит тихую поступь в бесконечную какофонию, и с каждым пролетом лестницы я буду ускорять шаг, в конце концов сорвавшись на бег. На последнем, девятом этаже придется остановиться, отдышаться, а эхо («Здесь кто-то есть?») будет изображать топот целой толпы, заставив меня поспешно скрыться в ближайшей квартире, несомненно, пустующей, и идти вперед, не оглядываясь.
Проходные комнаты, идентичные друг другу, следуют цепочкой, обрываясь местом, где вместо пола – огромная кровать, и стены обиты чем-то мягким. А справа – будет узкая дверь, к которой я и направлюсь, путаясь в складках большого одеяла («Что б его, заразу»).
Голые бетонные плиты скошены под углом в тридцать градусов, это я знаю неожиданно точно, а в углу из углубления в стене пробивается тоненькая березка. Перил нет.
(«Это что, балкон?.. Черт!»)
Скольжение вниз. А потом, через несколько минут, я закрою глаза и разожму уставшие пальцы. Ведь подтягиваться я не умею, да и выступов, чтобы зацепиться и подняться, не было.
- Засыпай, - почудится в свисте ветра, и я ударюсь спиной о крышу черной машины внизу. Но, противореча приказу – проснусь, долго буду смотреть на трещинки в потолке, складывающиеся в причудливые лабиринты.

Это воспоминание приходит из детства, не меняясь. И всякий раз, засыпая, я оказываюсь в том же месте.
У подъезда с побитой временем дверью, стоя одной ногой в луже, покрытой бензином, перебирая пальцами ключи с забавным брелочком, когда-то потерянным, и бездумно рассматривая полустершуюся фиолетово-синюю табличку на голой стене.

«ул. Тупик, д. 26».

012

Отвратительные.
Я рисую разрозненные органы, вывернутые наизнанку лица. Я рисую вывалившиеся языки, с блаженным трепетом касающиеся кровоточащих тел.
Мерзкие.
Сломанные пальцы с выкорчеванными ногтями скребут по деревянным настилам, уже давно пропитавшимся гноем и запахом отходов. Выгнутые под странными углами ступни, колени, повернутые назад, как у насекомых. Выступающие позвонки, плотная растрескавшаяся кожа, разрывы которой складываются в странные паутинки-узоры.
Я рисую.
Мне осталось немного. Я слышу их, слышу их булькающие голоса за спиной, они касаются пальцами моих волос, проводят языками по обнаженной спине, вызывая нервную дрожь. Но останавливаться нельзя.
Крупные ладони со сломанными пальцами ударяют о край стола – стаканчик с кистями падает на пол, заливается гноем и дурно пахнущей слюной. Меня передергивает от омерзения, и я поспешно отвожу взгляд. Хруст. Самая любимая кисточка исчезает в широком, как у лягушки, рту, перемалывается плоскими зубами – твари плевать на занозы в языке и деснах.
А мне - нельзя останавливаться.
Я рисую, опуская пальцы в краску. Я должна успеть, я должна показать всем, насколько они реальны, насколько омерзительны.
Но никто не обратит на это внимания.
Они видят, что картина закончена. Они видят, что я тяну время. Шорох шевелящихся тел, шлепки ладоней о влажный пол – они тянутся, ползут ко мне, хотят поглотить, хотят вывернуть наизнанку. Протягивают длинные руки, покрытые язвами.
Отвратительные!
Поскальзываясь на их рвотных массах и гное, цепляясь за искусанные, исцарапанные стены. Как можно скорее добраться до порога, рвануть треклятую ручку и выпасть за дверь, зная, что твари не пересекут границы. Или...
Или все же это было окно?

011

Когда в школу заберешься
Ночью, чтобы поиграть,
Постарайся дышать тише -
Так не смогут отыскать.
И возьми с собой девчонку,
Рядом что с тобой сидит,
Она станет твоей платой
И навеки замолчит.

Говорят, на этом месте
Полусотню лет назад
Обнаружили в бетоне
Трупы шестерых ребят.
Неизвестно, что случилось,
Люди шепчут об одном:
Что в час ночи в этой школе
Дети ходят вшестером,
За руки держа друг друга,
Тихо Верочку зовут...

Постарайся дышать тише,
И тебя не заберут.

010

В этом доме заколочены окна. Широкие, шершавые доски, неаккуратно торчащие гвозди. Свет почти не просачивается сквозь щели, и только обрывки старых занавесок, все еще висящих в коридорах, чуть шевелятся от сквозняка.
Скрипучий пол покрыт слоем пыли, мусора, накиданного неизвестно кем, краски, что осыпалась со стен. Двери рассохлись, некоторые даже уже лежат на полу, бессмысленно смотря окошками-глазками в покрытый пятнами влаги потолок. А одна из дверей, в самом конце коридора – приоткрыта.
Медная дверная ручка давно потускнела от сотен рук, что касались ее. А первое, на что падает взгляд – это листок бумаги, прикрепленный некогда блестящей кнопкой к стене. Пожелтевший от времени, покоробившийся от влаги, которой в воздухе этой комнате излишне много. Чернила на нем потускнели, расплылись, и многие буквы уже совсем плохо видны в полумраке.
Кажется, это имена. А напротив каждого – цифра, наверное, возраст, и ни один не превышает тринадцати лет.
Скрип половых досок, и наш гость оборачивается, недоуменно приподнимает брови – ведь он точно слышал шаги.
Конечно же слышал. Только, пока не взойдет луна, ему не увидеть нас, а потом, когда он заметит чуть расплывчатые силуэты… будет поздно.

[cокращено]

...

ух ты.
это был эпикфейл.
ребенок, шо ж ты делаешь, продолжай-продолжай

[1]

009

Я не могу спать в своей комнате.
Блики света от фонарей, от проезжающих мимо машин скользят неуловимыми полосами по потолку, изгибаются, скалятся, неожиданно распахивая темные глаза. Они смотрят на меня, и тянутся ко мне, протягивая тонкие руки, смутно виднеющиеся в ночном сумраке.
В зеркале, что напротив кровати – там не мое отражение. Оно садится, когда я испуганно обнимаю подушку, встает, когда я отворачиваюсь от него, и прижимается ладонями к гладкой поверхности. Шепчет что-то, но его не слышно, царапает стекло ногтями, и улыбается. Оно постоянно улыбается, это его единственное приклеенное лицо.
В углу тоже кто-то есть. Маленький, незаметный, но не менее опасный, он смотрит на меня из-под опущенных век. Однажды я успела разглядеть его – ребенок, обычный ребенок, но все равно... Он такой же, как и они.
За окном тихий, мерный стук – и это не ветка, вокруг дома нет деревьев. Тихо шелестит ветер, и стук заполоняет комнату, вливается в уши, заставляя прятать голову под подушку, или в спешке искать любимые наушники. И даже тогда он продолжает звучать, приглушенно, как сквозь ватную пелену.
Эта комната словно проклята.
Я не заперта, но мне некуда бежать. По полу скользят десятки, сотни тараканов, за дверью – чья-то улыбка, прореха в темноте. Мне остается только растворяться в своих кошмарах.
И уже не так уставшее я чувствую себя, когда не сплю долго-долго. Лишь изредка проваливаюсь в забытье, но на краткие часы, и вновь древние кошмары преследуют меня.
Я боюсь спать в своей комнате.
А разве можно не бояться?

008

Она появляется каждую ночь.

Не помню. Это место знакомо мне, но искажено настолько, что я не могу понять, где же я.
Засохшие деревья опираются своими ветвями о выложенные плиткой стены, и чудится, что по серому бетону сплетаются в хитрые узоры чьи-то вены. А шевелящий их ветерок создает иллюзию тока крови.

У нее были аккуратные копытца вместо туфель.

Под ногами хрустят мелкие крысьи косточки и битое стекло. Порой звякает отколовшаяся плитка или шуршит осыпавшаяся со стен краска. Словно сотни голосов бесславно погибших здесь пытаются отговорить меня идти дальше, в комнату, кажущуюся мне знакомой. Цепляются за одежду, безрезультатно пытаясь удержать здесь, не дать сгинуть там.

У нее уродливые руки.

Мерное гудение за одной дверью. Открываю, осматриваюсь – ничего необычного, только стоит в углу сероватый от пыли холодильник. Нет, я не удивляюсь – мало ли, как пожелалось хозяйке дома расставить технику.
Хозяйке... Почему-то кажется, что это место принадлежит именно девушке, смутно знакомой мне. Но напрягать память бессмысленно – ворох цветастых воспоминаний отвлекает.
Провожу пальцами по ручке, стирая слой пыли, осторожно тяну на себя. Дверца сопротивляется поначалу, а после широко распахивается.
Неприятный запах ударяет в нос. На полочках аккуратными рядами уложены женские руки. Те, что у стенки, даже успели подгнить.

У нее цветущая кожа...

Захлопнув холодильник, я разворачиваюсь. Мне нужно пройти через весь дом, не знаю зачем, но нужно. Словно я должна встретиться с кем-то.
С хозяйкой?
Неожиданно привычный хруст под ногами затихает, сменившись почти неслышным шелестом. Опускаю голову, смотрю на пол.
Десятки, сотни цветов. Легких, хрупких – стоило лишь коснуться одного, и он рассыпался. Рваные лепестки, блеклые цвета – словно они долго росли во тьме. Но, тем не менее, они так красивы.

...и черные глаза.

С пронзительным скрипом раскрывается последняя дверь, оповещая о пришедшем госте. Случайно задеваю плечом косяк, оцарапав кожу, и ежусь от некоего холода. Сквозняк, наверное, или темнота, царившая здесь, обволакивает ледяным дыханием.
Цветы под ногами становятся больше, ярче. И дорожкой ведут к стоящему у стены зеркалу в человеческий рост. Но...
Откуда эта песня?

У нее прекрасный голос.

Сминая ломкие стебли, останавливаюсь в паре шагов от стекла и смотрю на Нее. Она поет, переминаясь с ноги на ногу, постукивая копытцами о плитку с той стороны. Поднимает руку, тянется к кому-то в стороне – словно артистка на сцене. Прекрасная.
Невольно роняю фонарик, и свет гаснет. А она оборачивается.

Она ждет меня.

Неожиданно появившись за гранью стекла, ударяет трехпалыми ладонями по нему, и кричит – неимоверно громко, визгливо, словно пытаясь голосом своим разбить преграду. Тянется ко мне, замолкая на пару секунд.
А комната вокруг сворачивается. Словно скатерть, которую взяли за края и стащили. На месте остается только зеркало и ее пронзительный вопль, переходящий в писк будильника.
Тяжелое пробуждение уже стало привычкой. Встаю, и удивленно замираю, смотря на пол.

Она заберет меня с собой.

Лепестки блеклых цветов усеивают ковер, тонкой дорожкой ведя к зеркалу.

007

- Да давай уже быстрее! – блондинка теребит бантик, нетерпеливо постукивает носочком изящной туфельки по застывшей земле. Ее подруга, розововолосая девушка, тоже нервничает, наматывая прядь волос на палец.
А лопаты в руках двух юношей вгрызаются в почву, и комья земли небрежно засыпают новую могилу в самом центре старого кладбища, куда уже давно не ходят.
- Все уже, – один из них сапогом примял землю и развернулся к девушкам. – Да не волнуйтесь вы так, не выберется.
- Знаю я, как она не выберется! – голос блондинки визглив, истеричен. Она даже не обращает внимания на брата, обнявшего ее и пытающегося успокоить. – Эта выскочка отовсюду... мм!
Недовольное мычание сквозь поцелуй почти сразу стихает, и девушка обнимает близнеца за шею.
Под смех розоволосой компания удаляется – уже слишком поздно для прогулок под луной, так некстати затянувшейся облаками.

Прошла неделя. В старинном городке уже отшумела новость «о таинственном исчезновении» первой красавицы и великолепной певицы. Все ее друзья уже отскорбили и веселились на почти каждодневно устраиваемых танцах.
Глупые. Могилы всегда нужно проверять.

Пальцы скребут землю, с каждым движением расширяя случайно образовавшийся провал. Впервые за долгое время свежий воздух касается посеревшего лица, а темное небо отражается в побледневших глазах, так и распахнутых удивленно с момента смерти.
Упс, кажется, ногти содрались... Не страшно. Она поднимается под вой ночного ветра – скоро начнется буря. Не моргая, она обводит взглядом местность, приподнимается, держась о край своей могилы, и выпрямляется, стоя уже на земле. Обрывает мешающие лоскуты – то, во что превратилось когда-то шикарное платье.
«Уничтожь их. Уничтожь!..» - шепчут тихонько листья склонившихся деревьев, и посиневшие губы мертвой растягиваются в широкую улыбку, заставляя кожу чуть надорваться от напряжения. Тихий свист выходящего из легких газа.
- Отправляйтесь в ад, – отвечает ветру она на последнем выдохе и, изредка спотыкаясь, бредет прочь от кладбища. На все у нее всего лишь одна ночь.

Первой ее жертвой стала розоволосая. Как же широко распахнула она свой ротик, пытаясь закричать – но тонкие пальцы сжимались на ее горле слишком сильно, вместо слов вырывался лишь сиплый хрип. А мертвая сидела на ней, склонившись над ее лицом, смотря неотрывно в глаза, даже не обращая, как выдирает ее волосы бывшая подруга. Потом, вытащив из своего рта крупного опарыша, она запихнула его поглубже в горло девушки да так и оставила, дав задохнуться.
У зеркала лежали тонкие заколки, подаренные, наверное, ее любимым. Их концы острые – пригодятся.

Наверное, повезло – близнеца-юноши дома не оказалось, а спящая девочка совсем легкая добыча. Нужно торопиться, через пару часов рассвет, которого любой не-человек будет бояться.
Блондинка спит, раскидав руки-ноги в разные стороны. Одеяло сбилось набок, и мертвая останавливается рядом, смотрит задумчиво на заколки.
Все-таки, осталось слишком мало времени. Она уходит на кухню, столь знакомую из-за всяких дружеских посиделок в этом доме, берет из ящичка нож для хлеба – ей всегда нравились выступы на лезвии. Она проводит по ним пальцем, смотрит безразлично на разрез и отправляется обратно.
Как там говорилось в их любимой песенке про Алис? «Бедным детям не очнуться ото сна», так ведь? Вот и она не очнется, а белую ночную рубашку так украшает кровавый воротник, идущий от разреза на шее. А те заколки все-таки пригодились – их место в небесно-голубых глазах.

Гроза так и не началась – отзвуки грома всю ночь тревожили людей.
Утром же весь город был поднят на уши – следы ночного убийцы вели на кладбище, и целая толпа под предводительством двух юношей отправилась туда в поисках преступника.
И, наверное, это было самое страшное для них – видеть пустой могилу, которую сами закапывали, видеть лоскуты платья той, кого сами убили. А вороны кричат пронзительно даже днем – они предвещают будущую гибель всем ее врагам.
Будущую атаку мертвой.

006

Днем не страшно смотреть в окно.
Быть может, сейчас уже вечер
Затянут сплошной пеленой
Тумана? Не станет легче
Дышать. Словно давит воздух
На хрупкое детское тело,
И тихий откуда-то отзвук
Шагов испугает и смелых.

Зачем ты пришел сюда?
Ты разве не помнишь кошмаров
Про зло, что идет по следам
Чужих, и что эхо ударов
Басов похоронного марша
Сводил с ума взрослых пришедших?
О, маленький глупый мальчик,
Тебя ожидают нашедших
Всех мишек застывшие трупы.
И страх твой уже осязаем.
Фонарик светит так тускло.

Ты здесь.

А теперь - поиграем.

Беги же, беги в лабиринте,
Срывай с крюков трупы игрушек.
Растает в туманной дымке
Надежда, и всех безделушек
Ты не найдешь, заплутаешь
Посреди одинаковых ходов!

Обнимаешь медведя.
И, знаешь, обернись.

Я стою за тобою.

005

Это всего лишь болезнь. Ее ведь можно излечить, можно уничтожить вирус?
Когда-то я тешила себя подобными надеждами, мечтала об освобождении...

Не знаю, где я заразилась, и от кого. Моя память постепенно исчезает, рассыпается, как остатки моего тела, умирает вместе с мозгом. Уже не могу вспомнить то время, когда была здорова, когда у меня были друзья, у которых не было повода для насмешек.
Просто однажды утром, взглянув в зеркало, я заметила непонятную красноту в глазу. Подумав, что виноваты лопнувшие капилляры, и понадеявшись, что все пройдет и так, ушла в школу. Но вот после глаз, кожу вокруг стало нестерпимо жечь, словно кто-то поднес к нему горящую свечу. Тогда я отпросилась с уроков, убежала домой – а жжение распространялось, вспыхивая отдельными участками.

Не помню дороги, не помню своей паники, лишь всплывает перед глазами – нет, перед единственным уцелевшим глазом – то, что я увидела в отражении.
Красная пелена в глазу заполнила почти все, кроме части радужки и зрачка, а на коже появились волдыри, словно от настоящего ожога. От воды становилось только хуже, больнее, и я, в панике схватив иглу из незаконченной вышивки, принялась прокалывать пузыри.
Зря. Гной, вытекший из них, застыл почти моментально, образовав сероватые корочки, а когда я попробовала их содрать, они снимались вместе с кожей. Кровь также высыхала, оставляя маленькие язвочки.
Кажется, тогда я была настолько напугана, что не осмелилась пойти к врачу.

Прикосновение чьей-то скользкой руки заставляет очнуться, и взмахом клешни я разрубаю «безголовую» пополам. Ее сородичи тут же возникают рядом, разрывают свежий труп бывшей подруги. Вот парочка копается во внутренностях, выискивая лакомые кусочки, а особо везучая вырывает себе губы и язык мертвой.
Этот кошмар снился мне очень долго, предвещая будущее.

На следующий день я не пошла в школу. И после тоже. Язвочки постепенно расползлись по левой стороне лица, три крупных волдыря рядком выстроились над бровью. Глаз перестал так сильно болеть, но неприятное ощущение чего-то постороннего не ушло. Я больше не могла моргнуть – алая сетка слишком мешала. А после появилось то, что напугало меня чуть ли не до смерти – мне стало чудиться, что крошечные насекомые перебирали лапками внутри, пробираясь по сосудам вглубь тела.
Но, как оказалось, я не ошиблась. Боль стала настолько сильной, что я даже не почувствовала, как из глазницы, прорывая пленку, вылезает некое небольшое насекомое. За день оно выросло, и замерло, замерев «заколкой» на волосах. Тогда это подобие таракана было уже с ладонь. А снять его я не могла – он цеплялся лапками за волдыри, кожу, стирая ее. Так и сдох через пару дней, оставшись мне на память в виде издевательской пародии на украшение.

Я перестала есть, и целыми днями сидела в углу. За это время даже мать, живущая со своим ухажером, не звонила мне, не интересовалась моими делами, и я была этому рада. Ведь мой голос тоже изменился, быть может, эти мерзкие насекомые засели в горле, и шевелили лапками, заставляя слова звучать как-то омертвело.
Что-то словно заставило меня завязать себе рот платком, дабы я не могла кричать. Я бы умерла от болевого шока, но эти насекомые, бегающие вокруг, постоянно залезали на шею, вкалывали остриями на лапках какой-то яд, не дающий мне потерять сознание. И, сквозь застилающие оставшийся глаз слезы, я наблюдала, как с хрустом ломаются руки, вытягиваются ноги, истончаясь, превращаясь в подобие лапок насекомых.

Последней стадией трансформации стало то, что я пожелала сама. Несколько часов безмолвно разглядывая свое отражение в зеркале, я методично принялась отрывать нижнюю челюсть, ломая кость непомерно сильной левой «рукой», отрезая лоскуты кожи когтями. А вирус, словно потакая мне, послал в свежую рану новых насекомых, вырастивших мне три пары жвал, синхронно шевелившихся, когда я пыталась говорить.

Неизвестно, откуда, но в воспаленном разуме появились лишние голоса, постоянно твердившие мне одно и то же, каждый день. В точности повторяя интонации моих друзей, с которыми я не виделась уже месяц.
- Мы будем игнорировать...
- Разорвем...
- Каждый, кто приблизится к ней...
- Уничтожим...
Уничтожим, уничтожим... Словно внушая мне, они твердили эту фразу, и девушке, пришедшей навестить меня, я одним взмахом правой клешни отрубила верхнюю часть головы.

А первому встретившемуся юноше я распорола живот и, уложив тело аккуратнее на асфальте, вложила голубиные крылья в приготовленные разрезы на его спине.
А после «крылья» замещались отрубленными руками девушек, убегающих от меня.

Заражение распространялось, и постепенно мне становилось лучше. Проходя по улицам, я уже не встречала ненависти во взглядах, а то, что обсуждали «безголовые», с успехом заглушалось шепотом насекомых.
А стены, землю оплетала сеть паутины да слизь из раздавленных тараканов.

Мое превращение продолжается до сих пор, и я забываю свою прошлую жизнь. Вскоре мое тело разрушится, оставив только скелет. Но даже он будет шевелить жвалами, заменяющими нижнюю челюсть, и ухмыляться чему-то, чего я так и не узнала. А мертвый таракан никогда мне не скажет, что все, что я вижу, все, что так ненавижу...
...лишь иллюзия, придуманная больным, зараженным мозгом.

004

«Это ошибка. Это просто ошибка. И вообще, это – сон».
Я раз за разом щипала себя за руку, надеясь проснуться. Но «кошмар» не желал уходить, и, открывая глаза, я видела все ту же беспроглядную темноту, а, поднимая руки, чувствовала под пальцами шершавую поверхность деревянной крышки, словно навалившейся мертвым грузом на меня.
Гроб.
Я лежу в гробу.
И при этом я абсолютно не помню, что происходило до того, как я очнулась здесь.
Первые минуты моего пребывания в деревянном ящике я истошно кричала, словно бы кто-то мог быть там, на поверхности, словно кто-то бы мог спасти меня, вытащить. Когда пришло осознание бесполезности воплей, я успела растратить почти весь кислород, и теперь дышу через раз, пытаясь утихомирить бешено стучащее сердце.
«Это снится».
Небольшой глоток воздуха, и я царапаю крышку, как пойманный зверек – прутья клетки. Сквозь нахлынувшую панику не чувствовалось, как в некогда ухоженные руки впиваются занозы, и как загоняется под ноготь отслоившаяся щепка.
«Кто-нибудь, вытащите меня...»
Вновь вдох. Отработанный воздух обволакивает теплым одеялом, а я пытаюсь закричать, услышав шум над головой. Но из горла вырывается лишь сиплый хрип – голос сорван уже давно, еще на тех первых минутах.
Выдох. Легкие жжет от недостатка кислорода, и я стараюсь растянуть последние крупицы на как можно более долгое время.
Неожиданно в памяти всплывает картинка, фотография с одного «хоррор»-сайта. Девушка, похороненная заживо, ужас на ее лице, специально показанным крупным планом.
«Нет, нет, не хочу!»
Пальцы отламывают от крыши длинную щепку, и я невольно улыбаюсь, чуть истерично хихикаю. Хороши родственнички, поскупились даже на хороший гроб для безвременно усопшей.
Последний вдох, и я пытаюсь позвать на помощь напоследок – ведь даже сквозь землю слышатся чьи-то шаги. Словно кто-то бродит рядом с могилой, и наблюдает за мной. Но моего голоса все равно не слышно.
Отработанный воздух обволакивает с головой теплым, удушающим одеялом, стенки гроба словно сближаются. И темнота выдавливает глаза, забирается внутрь тела сквозь распахнутый в немом крике рот. Сминает изнутри легкие. Не давая дышать.

003

Эй, малыш, ты знаешь сказку
Про испорченные маски,
Про истерзанные руки
Умерших детей?

Эй, дитя, ложись в кроватку,
Расскажу тебе, а Натрий
Заберется в твои ушки.
Засыпай скорей.

Может быть, тебе приснится
Все, что в будущем случится?
Язвы, сгнивший глаз, и с пальцев
Мясо съешь ты сам.

Голос мертвый, в искаженьях,
Тело скручено в мученьях,
Избавляй себя от плоти,
Милое дитя.

Ты кричишь, и Магний вскоре
Отрывает тебе ноги,
Прикрепляет осторожно
Сотни проводов.

Цинк тебе сломает ребра;
Белый шум - шипенье кобры,
Визг машин, машинных песен
Без ненужных слов.

Тише, тише, наслаждайся,
Болью, страхом упивайся,
Привыкай к такой вот жизни,
Память не теряй.

Тише, глупый, спи скорее,
Натрий стер все сновиденья.

По секрету, завтра Кальций
Заберет тебя.

002

Густая трава щекочет твою кожу, ветерок разносит повсюду твой запах. Этот незабываемый запах, принадлежащий только тебе, милый.
Я всегда любила твои руки. Как ты обнимаешь меня, гладишь мою кожу – бережно, едва касаясь. Словно я сделана из хрусталя, ты опасался разбить меня, повредить. И, хоть ты отвлекал меня поцелуями, я наблюдала только за твоими пальцами, на удивление ловко развязывающими многочисленные ленточки-завязки на моем любимом платье.
Ты тоже любил свои руки. Как и я, украшал новыми росчерками-браслета­ми, постоянно сдирая кровавые корочки. На твоей коже они смотрелись лучше. Но мне не было завидно, нет, что ты. Я никогда тебе не завидовала.
Твои руки – цветы. Правда. Они очень-очень красивые.
Надеюсь, ты не против, что я посадила их в своем саду, оставив на поверхности лишь кисти?
Не надо на меня смотреть с осуждением, обожай меня, как и раньше. Ведь ты любил мою неуемную тягу к насилию, любил наблюдать, как я убиваю мелких зверюшек, как я издевалась над соседской девочкой, как я осторожно срезала полоски кожи, дабы на запястьях красовались изящные «браслеты». Не надо смотреть на меня с недоумением и обидой – иначе я закопаю твою голову раньше, чем рассчитывала, и твои небесно-голубые глаза закроются навсегда, что было бы обидно.
Ты ведь обожаешь насекомых? Пауки, тараканы, личинки – ты с упоением разглядывал их, а я отрывала пойманным бабочкам крылья, и улыбалась, делая с ними милые заколки. Да-да, именно те, что сейчас украшают мои волосы. Мне они очень нравятся. Теперь твое тело кишит личинками, они повсюду, лавинами выходят из твоего нутра. Ты рад? Если не приглядываться, то даже может показаться, что ты дышишь.
А металлический запах твоей крови так похож на наш смех. Искренний, радостный смех. Мы так счастливы вдвоем...
Ты останешься со мной навечно. Ты – один из ценнейших цветов, посаженых в моем саду. Может, хочешь оглядеться? Тут десятки таких, как ты – редчайших, уникальных. Не хочешь смотреть? Ну ладно, я не заставляю тебя.
Ты будешь цвести для меня вечно, мой милый.

Я люблю тебя.

001

- Привет.
Она сидит в темном углу, прижимая себе кажущуюся серой в полумраке подушку. Раскачивается из стороны в сторону, кусает губы, оглядывает помещение, в котором добровольно заперлась, и молчит. Точнее, старается молчать.
- Можно, я задам тебе пару вопросов?
Ее взгляд блуждает по комнате, а на лице написано недоумение – она не понимает, где находится. Цепкие пальцы сжимают ткань ветхой наволочки, перебирают складочки и ни на секунду не замирают в покое.
- Можно?
Ее губы беззвучно шевелятся, а взгляд лишь на мгновение останавливается на мне. Зрачки сужаются, и она накрывает ладонью глаза, вновь раскачивается, бережно придерживая подушку у груди, будто она – единственная ниточка, связывающее ее сознание с реальностью.
Впрочем, так и есть.
- Как зовут тебя?
Молчание. Она мотает головой, разворачивается ко мне спиной и утыкается лбом в стену. Ее плечи вздрагивают, кожа покрылась мурашками – наверное, от сквозняка, гуляющего по комнате.
- Кто ты?
Она не собирается отвечать – обхватывает голову руками, тихо завывает, а чуть позже с размаху бьется головой о стену. Уже потрескавшаяся от старости краска разламывается, осыпается, лишь несколько кусочков прилипают к ее лбу.
- Что ты?
Вопль. Она сжимает виски, кричит, и подушка – последняя ее ниточка – летит в меня. Замолкаю, и крики стихают следом, а она скребет ногтями деревянный пол, и мелкие занозы впиваются под них. Наверное, ей это совсем безразлично.
Она поднимает голову и пытается разглядеть меня. Но ей это не удается – столь долгое отрицание меня не дает увидеть. Впрочем, это к лучшему. Наверное.
Проходит несколько минут, вычерпанных тишиной. И она встает, покачивая головой в такт тиканью множества часов, раскиданных по углам. И улыбается – я улыбаюсь следом. Бессмысленная улыбка, наверное.

- Привет. Можно, я задам тебе пару вопросов?
Я накрываю голову руками и тихо всхлипываю. Каждый звук, доносящийся от нее, словно молотом бьет по вискам. Это больно. Я вжимаюсь спиной в стену, мелко дрожа и пытаясь увидеть ее – но глаза слезятся.
- Как тебя зовут?
Знаете, это невыносимо – разговаривать с собой. Я отворачиваюсь к стене…
- Кто ты?
…и кричу.