Страницы: 1 | 2 | 3

Живы дети, только дети

Когда, будучи ребёнком, ты осознаёшь неизбежность смерти, то думаешь, что даже если тебе и придётся умереть, это будет уже совсем другой человек. Седой, морщинистый старичок, которому умирать уже вроде как и не страшно - у него, в общем-то, и нет более подходящих занятий, чем однажды оказаться в блестящем, пахнущем лаком гробу. А ты - ты ускользнёшь от гибели. Неважно, куда (этот вопрос возникнет позднее). Важно, что в тот самый момент тебя подменит кто-то другой. Если достаточно долго капризничать, отказываясь делать неприятную работу, кто-то из взрослых, вздохнув, сделает её за тебя. Почему бы этому приёму не сработать и со смертью?

А потом ты растёшь. У тебя появляются волосики во всяких интересных местах. Ломается голос (ну, или выпукляются сиськи, тут уж кому как повезло). Вместе с ним ломается привычный распорядок жизни - школа-дом-двор. Всё меняется стремительно и необратимо. Ещё вчера ты из кожи вон лез, чтобы доказать всем, что ты уже взрослый и самостоятельный. Сегодня тебе приходится быть взрослым и самостоятельным, даже когда этого вовсе не хочется. Словно какой-то безумный стимпанковый изобретатель, собирающий танк из подручных деталей прямо вокруг себя, ты обрастаешь новой личностью, необходимой для того, чтобы выжить в изменившихся условиях. Отращиваешь панцирь. Обвешиваешься пушками. Становишься на гусеницы.

Но под этой грудой металла - всё тот же маленький, мягкий человечек. Как бы ты не менялся, ты всё равно остаёшься собой. И когда придёт смерть - хмурый солдат в шинели и с противотанковым ружьём, - пуля прострелит не сталь, а твоё живое сердце. И неважно, сколько ты успел навешать на себя брони. Когда это произойдёт, последнее, что ты попытаешься сделать - это крикнуть "мама". Стремительно, словно на какой-то адовой карусели, промелькнут перед глазами залитый солнцем двор, мячик, скачущий в пыли, розовые сандалии соседской девочки... Промелькнут и ухнут в бездну. И ты ухнешь вместе с ними. Такой же мелкий, нежный пиздюк, как и много лет назад.

А мама тебя не спасёт.
Это не заголовок

Признаться честно, я ни черта не понимаю в живописи. Ну, почти ни черта. В мире победившего постмодернизма существует такое явление, как культурный осмос. Если нечто, будь то картина, книга или фильм, становится популярно, оно начинает быть объектом различных отсылок, пародий, мемов (нет, не тех, которые у Докинза, а смешных картинок с подписями). Таким образом, ни разу в жизни не посмотрев, допустим, "Титаник", можно из вторичных произведений знать его сюжет, наиболее известные сцены - в общем, всё, что необходимо, чтобы поддержать разговор на тему. На таком уровне я, конечно, знаком с живописью. Я же сижу в интернете, в конце-то концов. Я знаю и Ивана Грозного, убивающего своего сына ("- вставай, там ещё оливье, крабовый... - дай мне умереть"), и Мону Лизу (гифка, где она двигает нарисованными бровями), и ещё много чего. Но за пределами вот этого бурлящего околоповерхностного слоя поп-культурных говн я не знаю практически ничего, и, как правило, не хочу знать. На выставке итальянских художников эпохи Возрождения в Эрмитаже я ходил, опустив очи долу, не отличая Анджелико от Боттичелли, и лишь безмолвно молился, чтобы эта бесконечная вереница исусьих писек и мадоньих сисек побыстрее закончилась. Надеюсь, я достаточно внятно описал свой культурный уровень.

Однако даже у такого быдла, как я, есть свои любимые художники. И один из них - это Рене Магритт. Очень интересный дядька. Если ты не против, я хотел бы немного про него рассказать. Быть может, и тебе он покажется занятным

[]

[тыкни сюда, если ты действительно не против]

Хуёво быть музыкантом

Наверное. Сам я, конечно, не музыкант, потому наверняка знать не могу. Я просто "тот чувак с гитарой". Если меня зовут в гости, зачастую предполагается, что я приду с инструментом и буду всех развлекать. Когда я был молодым и весёлым, мне это нравилось. Сейчас я молодым могу считаться лишь с определённой натяжкой, а весёлость моя - от слова "виселица". И быть "тем чуваком с гитарой" меня немножко заебало.

Нет, не скажу, что я прям совсем уж разлюбил свою деревянную подругу. Да, я стал играть реже. Исчезли мозоли на пальцах левой руки, твёрдые, как копыто. Когда общественный долг требует от меня ебашилова нон-стоп, где-то на втором-третьем часу у меня начинают болеть подушечки пальцев. Боль становится сильнее с каждым аккордом. Но это как раз не страшно. Страшно другое. Мы, увы, со змеями не схожи, мы меняем души, не тела. По большей части я вырос из своего старого репертуара. Какие-то песни мне кажутся теперь слишком наивными. Какие-то - недостаточно мелодичными. Некоторые я люблю сами по себе, но со временем понял, что подобрал для них херовый аккомпанемент. Для каких-то перестало хватать голоса. А большинство песен мне просто, банально онастопиздело.

Беда в том, что они не онастопиздели моим друзьям. Они отличные, в общем-то, ребята, и мне жаль их огорчать. Тем более что с годами встречаемся мы всё реже, и всё больший процент встреч происходит по каким-то социально значимым поводам, типа дней рождения, годовщин свадеб и тому подобного дерьма. Нелегко отказать имениннику, который желает послушать свою любимую песню КиШа. Даже если я эту песню за свою жизнь играл уже больше раз, чем среднестатистический православный христианин читал "Отче наш"; иначе говоря - если она заебала меня хуже горькой редьки. Тяжело отказать другу, и я не отказываю. А потом прихожу домой, плачу в подушку и жалуюсь своему дневничочку на злодейку-судьбу.

Самая большая ошибка в моей жизни - это иметь собственные песни. КиШ - это ещё ладно, чёрт с ним. По-настоящему, по-взрослому, с тройным проникновением может заебать лишь то, что сам когда-то выстрадал, родил, так сказать, в муках творчества. Когда отмирает та частичка души, из которой появилась эта лирика, ты начинаешь смотреть на неё, как на своего давно умершего сиамского близнеца-карлика, чей труп теперь приходится везде таскать за собой. Иметь стихи не страшно. К счастью, сейчас в нашем обществе мало распространена традиция декламировать стихи или требовать их декламации. А вот попросить сыграть песню, которую ты написал на первом курсе и которая тебе уже давно кажется неостроумной и вообще позорной - это запросто. Короче, если пишешь песню, постарайся, чтобы она была максимально хуёвой. Дабы исключить вероятность, что она хоть кому-то понравится и кто-то про неё однажды ещё вспомнит.

А если я играю то, к чему лежит душа, это производит странный эффект. Все вокруг начинают грустнеть. Потом робко интересуются, не желаю ли я сбацать что-нибудь повеселее. Затем смотрят на меня со всё возрастающим беспокойством, расспрашивают, всё ли в порядке в моей жизни, и подливают в мою рюмку побольше пойла. В конце концов неловкость ситуации превосходит пределы моего терпения, и я, вздохнув, переключаюсь на сраное ДДТ.

Однако в число моих лучших качеств входит то, что я не замыкаюсь в своём страдании. Каждый раз, когда мне плохо, я думаю о тех, кому ещё хуже, и принимаюсь страдать ещё и за них. Вот как, блядь, вообще живут профессиональные рок-музыканты? Те, которые раз за разом, словно ебучие попугаи, играют на концертах одни и те же песни. Даже если они выпускают новый альбом, или два, или пять, толпа всё равно ожидает от них старых хитов. А не оправдать ожидания толпы для них означает лишиться хлеба насущного. Наверное, с наибольшим удовольствием музыканты играют свои самые херовые и малоизвестные треки. Просто потому, что они меньше заебали.

А самый глубокий круг ада - стать исполнителем одной песни. Впрочем, возможно, я и не прав. Может быть, плот, свитый из песен и слов, вовсе не так уж плох.

Я скучаю

Само по себе это предложение не несёт никакой новой информации. Я ведь постоянно скучаю. Очень скучный по тебе человек. Потому уточню: я скучаю по нашим милым играм - тем, с которых всё начиналось. Нет, не пойми меня неправильно, я не жалею, что всё сложилось так, как сложилось. Мне нравится говорить с тобой, почти как нормальные люди говорят друг с другом. Нравится не бояться, что назавтра ты разорвёшь со мной все контакты и вычеркнешь моё существование из списка вещей, о которых желаешь помнить. Я очень дорожу этим. В чьих-то иных отношениях это бы само собой разумелось, в наших же такое положение дел сродни чуду.

Но есть и обратная сторона медали. Когда ты просишь, чтобы я назвал тебя сучкой, я не могу сделать это с выражением, приличествующим подобной ситуации. Не могу вызвать в себе чувство, которое для этого необходимо. И дело не в моей к тебе нежности. Вполне можно сочетать нежность и жёсткость, я люблю (любил) это сочетание. Однако уверенность, необходимая для того, чтобы быть жёстким, не может уживаться со страхом. А мне страшно.

Вначале я не подозревал, насколько всё хрупко. Твоя душа, наша связь. Моя уверенность проистекала из глупости, но источник не имеет значения. Я делал с тобой то, чего мы оба хотели, не задумываясь о последствиях и побочных эффектах. Это было безумно прекрасно - безумно и прекрасно.

Сейчас я не могу себе этого позволить, потому что мне известны ставки. Когда моя ладонь замахивается для шлепка, я не смакую то, какой сладкой болью он отзовётся в твоей чарующей жопе. Не предвосхищаю твой крик и судорогу твои мышц. Я думаю о том, что будет с твоей психикой завтра. Не всегда в явной форме, но эта мысль стоит за спиной, словно тот эсэсовец, что выводил Заю Космодемьянскую гулять по снегу босиком. И я не чувствую себя доминантом. Я чувствую себя кастратом.

Если это именно то, чего тебе хотелось, то пусть будет так. Я с радостью пожертвую этой частью своей жизни ради того, чтобы в ней была ты. В конце концов, я никогда не был пафосным, хардкорным тематиком, а значит, такой поворот не будет означать для меня крах мироздания и пиздец всему. Но возможно, в глубине души ты так же, как и я, скучаешь по игре в бутылочку и другим нашим невинным забавам. Если так, то путь назад есть. Тебе только нужно сделать по нему первый шаг. Встань на колени и скажи: "Я твоя сучка. Накажи меня. И плевать, что будет завтра".

И тогда, словно печень Прометея, заново отрастут мои яйца.

Ин вино веритас

Сможешь угадать, чем я занимался сегодня в половине шестого утра? Впрочем, не гадай, я сам тебе расскажу. Я лежал с закрытыми глазами и безуспешно пытался заснуть. Сон не шёл ко мне. В голову лезли всякие мысли, и мозг думал их с демонстративной и обидной бодростью. Мозг как бы говорил мне: эй, тебе же на работу через два часа? Поспать хочешь, наверное? А вот срать я хотел на твои желания и планы. Думай вместе со мной, потому что ты - это я, и выбора у тебя нет, ха-ха.

Думал я о том, что истина, что бы это слово не значило, может существовать, но быть недоступной по техническим причинам. Допустим, теоретически возможно построить компьютер, который даст ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого. Однако этот компьютер должен содержать, скажем, не меньше, чем 10 в степени 82 атомов. А во вселенной, предположим, атомов ровно такое количество. И чтобы получить ответ, нужно превратить в компьютер всё, включая себя, задавшего этот вопрос. Но в таком случае полученный ответ будет некому услышать.

На самом деле, пример с компьютером старый. Я думал о нём давно, много ночей назад. А сегодня меня занимала не информатика, а социология. Помнишь, я рассказывал тебе про теорию мемов Докинза? Это та теория, где идеи рассматриваются как живые, эволюционирующие организмы, а человечьи мозги - как среда их обитания, за которую они конкурируют. Согласно ей (да и банальному здравому смыслу, в общем-то), не всякая идея может быть широко распространена. Допустим, идея, что втыкать шило себе в живот очень полезно для здоровья, сильно понижает ожидаемую продолжительность жизни своего носителя. И даже если он успеет передать своё учение новым последователям, те, скорее всего, по неким косвенным признакам заподозрят подвох.

Конечно, этот пример не означает, что любая популярная идея обязательно способствует здоровью своего носителя. Ты лучше меня знаешь, сколько затейливых разновидностей долбоебизма сейчас бытует среди людей. Антипрививочники, ВИЧ-диссиденты, прочие фрики. Но их идеи не убивают их мгновенно. Виральность выше летальности - вот что необходимо для успешного мема. Тут как с болезнями. Если микроб хорошо убивает, но плохо распространяется, то в некоторый момент все заражённые им просто сдохнут к хуям, и микроб вместе с ними. (Здесь я должен был бы порекомендовать игрушку Plague Inc, но ты же не гамер).

Чтобы быть смертоносной, идее не обязательно грубо противоречить реальности. Собственно, многие передовые научные мысли поначалу были опасны для своих носителей. Гелиоцентризм в средневековой Европе. Генетика в сталинском СССР (да, этот пример особенно ироничен). Так вот, может быть, и Истина™ смертоносна? Может быть, первое, что делает человек, случайно её познавший - расхуяривает себе голову из дробовика, как Курт наш Кобейн? Не уверен, конечно, что такую истину я хотел бы узнать. Но сам факт того, что она подобным макаром может быть познаваема, но недоступна, фрустрирует.

Или ещё интересный вариант: Истина™ может просто не вызывать желания ей делиться. Человек жил себе да жил. А потом пиздык - и всё понял. И продолжил жить дальше, как ни в чём не бывало. Или стал жить как-то иначе. Но в любом случае не стал никому ничего объяснять. Потому что, например, поняв истину, он понял также и бессмысленность передачи её другим. Возможно, тот алкаш, которого я постоянно вижу по пути на работу - не просто алкаш, а эдакий недободхисаттва, который достиг просветления, но не стал спасать всех живых существ из колеса Сансары, а тупо продолжил бухать? И может быть даже, если я очень сильно до него доебусь, он таки поделится со мной сокровенным знанием, как только убедится, что я его уважаю?

Наверное, я всё же не стану проверять.

Настоящий мужчина всегда инвалид

Есть у меня особенность, которая осложняет коммуникацию с людьми. Я не люблю выбирать из двух сортов говна. Между догматической религией и аксиоматическим богоборчеством, между квасным патриотизмом и кока-кольной русофобией, между туповатыми лириками и ограниченными физиками. У меня всегда есть свой, третий сорт. А это означает, что я неизбежно становлюсь мишенью для адептов обоих канонических первоговн.

Случайно забрёл на страницу твоей подруженьки ВК и обнаружил там пост, где мужчина сравнивается с медведем. Дескать, он может казаться милым, мягким и плюшевым, но рано или поздно тебя порвёт. И подборка картинок-"вырезок" со случаями насилия и убийства, учинённого мужчинами над женщинами. Каюсь, мой пукан нарушил Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний от 1996 года. В ожидании санкций ООН я не нашёл ничего лучше, чем написать сюда своё сверхважное мнение и архиценные мысли. Не знаю, собственно, нахуя, ты вряд ли разделяешь её позицию (по крайней мере, не в такой экстремальной форме). Но буквы уже льются из-под моих клавиатур, и нет им пути назад.

С одной стороны, как я уже неоднократно тебе заявлял, я лесбиян и феминист (однако феминист старомодный, еле-еле второй волны). Я люблю женщин, и что более важно, уважаю их. Я считаю, что сейчас, в 21 веке, когда наши космические корабли бороздят просторы вселенной, а выживание человеческого вида не требует, чтобы женщина работала тридэ-принтером на полную ставку, последние пережитки патриархата должны быть изничтожены и остаться лишь в исторических романах. И меня просто, блядь, коробит от того, как относится к женщине простой российский мужик.

С другой стороны, есть вещь, которая коробит меня ещё сильнее. Это когда подобные посты пишутся про мужчин как общность. Общность, включающую меня, такого, сука, няшечку и пусеньку. Такое я стерпеть никак не могу. Ненавижу ёбаное лицемерие современных SJW. Это ведь примерно то же самое, как, допустим, подойти к первому попавшемуся негру с подборкой фотографий кровищи и мяса, сделанных на местах гангста-разборок. Посмотреть на него многозначительно и сказать: "А знаешь, это, между прочим, сделали негры. Такие, знаешь, вроде тебя. И ты рано или поздно тоже кого-нибудь замочишь. А может, уже замочил. Но если и нет, я всё равно буду тебя подозревать, так-то". Вот ведь пиздатая была бы сцена. Для полной абсурдности не хватает, чтобы она происходила в России, а предъява кидалась какому-нибудь студенту-эфиопу из РУДН.

Правда-матка в том, что люди делятся в первую очередь не на мужчин и женщин, а на быдло и небыдло. Делятся независимо от полового признака. Мужчины отличаются лишь тем, что они сильнее. Из них получается более опасное быдло. Опасное, между прочим, для всех, не только для гордых обладательниц вагин. В общем-то, львиная доля пиздюлей, выдаваемых мужиками, достаётся-таки другим мужикам. Есть, конечно, ещё такой щекотливый аспект, как изнасилования, тут статистика будет другая. Но это, как любят говорить учёные мужи (и жёны), выходит за рамки моего исследования.

Однако я отвлёкся. О чём я там говорил? Ах да, мужчина от природы сильнее. Если посадить в одну песочницу пять хилых и щуплых детишек, а с ними пять детишек дородных и мясистых, то не нужно быть Нострадамусом, чтобы предсказать, кто в этой песочнице будет получать пизды. Но это не значит, что физически развитые дети - это зло. Если запретить им играть в этой песочнице, из оставшихся пяти дрищей найдутся двое или трое более мускулистых, которые начнут пиздить остальных. Зло не в силе, зло в глупости, жестокости, ненависти.

Было бы эффектно закончить предыдущий абзац фразой, что пост, от которого у меня так бомбануло, порождён глупостью, содержит жестокость и вызывает ненависть. Следовательно, он и есть зло. Но я, в общем-то, эту твою подругу вполне могу понять. Страшно жить, когда ты не большой дядька, а хрупкая девочка. А кругом большие дядьки, и многие из них ещё и ёбнутые на всю голову. А ещё кругом общество, где отношение к женщине как к вещи закреплено негласными, но от того не менее действенными нормами. Страшно так жить. Я понимаю.

Но у меня всё равно бомбит.

Посторонним П

Странное это дело - наблюдать за собой со стороны.

Предкам было проще. Трава была зеленее, у коров было по восемь титек, а из средств наблюдения за собой имелось лишь зеркало. Наверное, зеркало, когда его видишь по первому разу, тоже странно и стрёмно, но я это первоначальное ощущение не сохранил, а потому и описать здесь не смогу. Слишком много в нашем мире зеркал.

Ближе к концу девятнадцатого века у коров титек поубавилось, а жить стало сложнее. В массы пошли фотография и звукозапись. Чем фотография отличается от зеркала? Фотограф может поймать тебя в тот момент, когда ты не делаешь специальные щщи (а наблюдая за собой, все люди делают специальные щщи). Ещё фотограф может выбрать неожиданный ракурс - заснять тебя, допустим, в профиль, и ты внезапно обнаруживаешь, что у тебя огого какой шнобель! Ну, шнобель ладно, его способен и художник запечатлеть, и в зеркало разглядеть его всё-таки возможно. А вот, допустим, какая-нибудь поза, которую ты принимаешь в спокойном состоянии, не позируя - это бывает действительно внезапно. Сутулые плечи, выпяченное пузо, откляченная жопа - да что угодно. Главное, что ты понимаешь, что всё это время окружающие это видели. А ты и не подозревал даже.

Звукозапись - ещё более горький сорт хрена. Первые фонографы, наверное, были ещё ничего. Никогда их не слышал, но почему-то мне кажется, что они кряхтели и пердели, как изрядно побитые жизнью граммофонные пластинки. С таким количеством помех любой голос покажется незнакомым, не только свой. Но средства записи и воспроизведения звука совершенствовались. И если и не в девятнадцатом, то в двадцатом веке наступил момент, когда некий несчастный, слушая, как бездушная машина говорит его слова чужим голосом, спрашивал собравшихся вокруг: непохоже ведь, а? А собравшиеся в один голос убеждали его - да нет, ещё как похоже. И он на это ответствовал - ахтыжъёбаныйтынахуй!

Хуже всего, когда впервые слышишь в записи своё пение. У меня, например, всегда был неплохой музыкальный слух. Я мог услышать фальшь в игре на инструменте, мог услышать её в чужом пении, но собственный голос, звучащий внутри черепа, находился как будто в слепом пятне. Я думал, что хорошо пою. Я пиздец как ошибался.

А когда этих казней стало недостаточно, чтобы покарать человечество за его грехи, появилась любительская видеосъёмка. Это позволило не просто видеть себя со стороны - видеть себя в движении! Мимика, жесты, походка. Всё совершенно не такое, как представлялось в голове. И когда я говорю "не такое", я не имею в виду "лучше, чем можно было вообразить". Я имею в виду "уёбищное". Ты смотрела первого "Робокопа"? Где в роли гигантских робоцыпов, атакующих главного героя, снимались маленькие картонные модели, которые двигались совершенно иначе, чем если бы они были огромные и из металла. Очень дёргано, совершенно неправдоподобно... и от этого по-настоящему жутко.

Наверное, современные детишки, которых снимают на видео чуть ли не с момента вылезания из пизды, не поймут этого ужаса. Но знаешь, что действительно странно? Что даже таких, какими мы себя видим со стороны - некрасивых, неуклюжих, с противным голосом, - даже таких нас всё равно кто-то любит. Более того - именно, в точности таких. Не тех, которыми мы пытаемся казаться, стоя перед зеркалом или делая, простихосспаде, селфи. Настоящих нас.

Кошмар, правда?

Асинхроничность

Возможно, кому-то, дорогая моя лирическая героиня, наше общение посредством этого дневника может показаться пизданутым и противоестественным. В принципе, я готов понять точку зрения этого кого-то. Но для меня, в силу профессиональной деформации, оно стало неожиданно органичным.

В программировании бывает два типа взаимодействий: синхронные и асинхронные. Синхронные - это когда ответ требуется вотпрямщас, и пока мы его не получим, мы будем сидеть и изображать Ждуна. Допустим, у меня есть функция, которая по координатам двух точек вычисляет расстояние между ними. Если я вызываю такую функцию, я ожидаю, что она вычислит расстояние вотпрямщас. Не через минуту. Не завтра. Не после дождичка в четверг. И я (в лице написанной мной программы) дождусь этого результата, и только потом стану делать что-то ещё.

Асинхронное взаимодействие - это если ответ придёт когда-то. Может быть. Очень часто они встречаются в веб-программировании. Допустим, когда ты пишешь сообщение ВК, веб-страница отправляет его на сервер, а затем ждёт подтверждения, что сервер действительно его получил. Для тебя это выглядит так, будто сообщение уже отправлено, но это потому, что вконтакт тебя наёбывает (это называется optimistic rendering). Если через какое-то время веб-страница не получит ответ от сервера, или ответ ей не понравится, то сообщение, которое отображалось как отправленное, внезапно пометится красным восклицательным знаком, символизирующим, что не отправилось оно на самом деле нихуя.

У асинхронных взаимодействий есть важное преимущество: можно не изображать Ждуна, а спокойно заниматься какими-то другими делами, пока ответ ещё не пришёл. Допустим, на этой вот самой странице, которую ты сейчас просматриваешь, после загрузки её исходного кода первым делом подгружается bootstrap.min.css - файл со стилями, благодаря которому она выглядит столь прекрасно и удивительно. Но не дожидаясь окончательной загрузки этого файла, браузер сразу начинает грузить следующий - bootstrap-theme.min.css. А потом ещё, и ещё, и ещё... Если бы все файлы грузились по очереди, тебе бы онастопиздело ждать и, скорее всего, ты никогда бы не прочитала этот текст. Хотя, возможно, ты и так его уже не читаешь, испытав ангст от обилия всякой ненужной тебе программистской фигни.

Так вот, к чему это я. Этот бложик - способ асинхронного общения с тобой. Мне понадобилось достаточно много времени, чтобы понять, что сообщения в том же вк ты воспринимаешь как синхронные вызовы. Чувствуешь себя обязанной немедленно прочесть эти сообщения и ответить на них, даже если лично я не жду немедленного ответа. И поскольку я бываю словообилен, причём в самые неожиданные моменты, тебя это злит. А бложик немедленного ответа, да и вообще ответа, не требует. Ты читаешь его, когда у тебя есть настроение, когда не отвлекают более приоритетные задачи. Если тебе есть, что сказать по поводу написанного мной, ты говоришь это при личной встрече или в другой удобный для тебя момент. Так и работает асинхронное взаимодействие.

Хэппи энд.

Подъедение итогов.

Думаю, ты не слишком удивишься, если я скажу, что для меня этот год прошёл под знаком тебя. Я познакомился с тобой почти в самом его начале. После этого не проходило и дня, чтобы я не думал о тебе. Я делал тебе хорошо. Я делал тебе больно. Я радовался, что ты есть. Я грустил, когда тебя не было рядом. Я написал тебе свои лучшие стихи. Я завёл для тебя свой позорнейший бложик) Надеюсь, будущий год пройдёт под тем же знаком. И ещё один. И ещё много-много лет - столько, сколько мне отпущено судьбой. А в идеале даже больше.

А в остальном... В остальном ничего особенного не произошло. Были заработаны и потрачены деньги. Были куплены и проданы вещи. Встречены люди, просмотрены фильмы, покормлен кот, убран лоток. Многие из этих событий были приятны, некоторые уникальны, но в сущности они не имели особого значения. Каждое из них можно было без особых потерь заменить чем-то другим, а то и убрать вовсе.

В моём доме нет ни одних механических часов, но всё равно я чувствую - костью, позвоночником - это неумолимое "тик-так". Новый Год - праздник Хроноса, божества более страшного, чем даже сам Аид. Я желаю тебе в новогоднюю ночь хорошенько нажраться, чтобы этанол, превращаясь в ацетальдегид, отвлёк тебя от этого чудовищно громкого, раз в тридцать с лишним миллионов секунд звучащего "тик". Впрочем, лучше всё же не так, как в нашу крайнюю встречу. Это, как говорят толкиенисты, был немного Эребор.

А в будущем году я желаю тебе найти себя. Нет, не в том пошлом смысле, в котором обычно произносят такие слова. Я желаю тебе найти нечто, что станет для тебя тем же, чем стала для меня ты. Потому что жить без этого очень отстойно, я пробовал. Неважно, что именно это будет. Или кто. Немного жаль, что это не могу быть я, но на самом деле к лучшему. Конечно, если это окажется "кто", я буду яростно прожигать своё кресло высокотемпературной плазмой, рвущейся из пукана. Но это приемлемая цена за твоё счастье, и я согласился бы её заплатить, даже если бы моё согласие кого-то и вправду интересовало =)

Ну и немного новогодней музыки тебе для настроения. Да, у меня странное представление о новогодней музыке.

И слону, и даже маленькой улитке

На текущий момент я сумел классифицировать три вида твоих улыбок. Наверняка в действительности их больше, а каждый вид, в свою очередь, подразделяется на подвиды и прочие таксоны. Однако для человека с недоразвитыми социальными навыками, коим я небезосновательно считаю себя, создание даже такой зачаточной систематики - уже нечто вроде достижения.

Первый вид - улыбка демонстративная. Брови высоко подняты, щёки напряжены, демонстрируются зубы. Больше похожа на боевой оскал, вызывает робость и желание прикрыть уязвимые части тела.

Второй вид - улыбка социальная. Обыкновенная человеческая улыбка. По крайней мере, обыкновенная для наших широт, где принято улыбаться со сжатыми губами. Губы, брови, щёки, глаза - всё по ГОСТу. Вызывает желание общаться.

Третий вид - просто улыбка, без видового эпитета. Уголки губ чуть подняты, положение бровей едва меняется по сравнению с resting face. Однако твоё лицо при этом как будто освещается изнутри. Вызывает головокружение, учащённое сердцебиение, желание смотреть на тебя вечно.

Ну и эрекцию полового хуя, куда ж без неё.
Ты - там,
Я - здесь,
В воздухе белая взвесь,
Падая, тает на чёрной земле,
Словно бы гаснет во мгле.

Я - здесь,
Ты - там,
А за окном суета.
Бегают люди, укутаны в шарф,
Стылою дымкой дыша.

Ты - там,
Я - тут,
And this is not very good.
Может быть, если окуклиться в плед,
Станет уже not too bad.

Стол, стул,
Чай, ром-
баба. Сидим впятером.
Так хорошо, что пускай и не здесь,
Где-то ты всё-таки есть.

Лёгкая невыносимость бытия

Знаешь, я ведь не врал, когда говорил о своём "духовном перерождении". Те позитивные изменения в моих привычках, которые ты наблюдала в последнее время - это не страх расставания и не результат дрессировки. Я перестал трахать тебе мозги не потому, что осознал бесперспективность этого, и не потому, что опасаюсь асимметричного ответа. Я перестал это делать потому, что честно, внутренне поставил твоё счастье выше своих сиюминутных хотелок.

Счастье - это, конечно, сильное слово. Ради смысловой точности стоило бы заменить его на "сносность существования", или ещё на какое-нибудь неуклюжее выражение в этом ключе. Ты ведь умеешь быть счастливой ещё хуже, чем я. Не знаю, может быть, именно поэтому мне так хочется причинять тебе радость. Из духа противоречия, и из почти задохнувшейся, мальчишеской веры в то, что мир должен быть справедлив.

Раньше я думал, как мне следует поступить, чтобы повысить вероятность нашего нового соития. Теперь этот вопрос стал мне не то чтобы неважен (Господь Маловероятный мне свидетель, ни одну женщину в мире не хотел я так сильно), но отошёл на второй план. Я думаю о том, какие мои поступки увеличат меру твоего счастья. Не круглыми сутками, конечно. Но когда перед моим внутренним взором всплывает твой образ, первая связанная с ним мысль - не "выебать", а "сделать хорошо". И когда я говорю "сделать хорошо", я не имею в виду "выебать". Объёмы этих понятий пересекаются, но не совпадают.

Вру, вру и не краснею. Первая мысль, которая приходит мне в голову - увидеть бы. Прикоснуться бы. Втянуть бы ноздрями твой запах, как Газманов землю. Положить бы твои тонкие щиколотки к себе на колени, гладить их, ощущать пальцами мягкую прохладную кожу. Это жажда, которая затмевает и превосходит (б)анальное сексуальное влечение. И уже следующая моя мысль о том, насколько это тебе нужно, насколько более или менее отвратительной это сделает твою экзистенцию.

Я научился ставить твои интересы выше своих. Но я всё равно скучаю.

Цвет из иных миров

Случайно отвернувшись от монитора, я увидел за окном небо неописуемо красивого цвета. Уже не голубого, но ещё не синего, для которого в русском языке нет специального названия (а если и есть, его знают три с половиной художника, к числу которых я не принадлежу). Быстро доделав то, что делал, я подбежал к окну, чтобы в полной мере насладиться этим цветом. Однако небеса уже изменили обличие. Синева потемнела и приобрела при этом какой-то нездоровый тон, навевающий смутные ассоциации с гнойником под тонким слоем омертвевшей кожи. Минуту ещё я с разочарованием глядел в этот гнойный небосклон, затем вернулся к компьютеру и начал печатать текст, который ты сейчас читаешь.

Я хотел резюмировать эту историю какой-нибудь банальной моралью, вроде того, что прекрасное - мимолётно. Не думай о секундах свысока, carpe diem, всё такое. Потом передумал и решил написать о том, что красота - в глазах смотрящего. Что, возможно, я увидел этот колер лишь потому, что прежде свет, испускаемый монитором, отпечатался на моей сетчатке, и его послеощущение наложилось на настоящее небо, создав оттенок, которого в реальности никогда не существовало. Но поразмыслив ещё немного, я пришёл к выводу, что такая концовка не менее банальна, и лучше предыдущий абзац не резюмировать вообще, а оставить как есть.

Когда я болею, глубинная, нерассуждающая часть моей личности особенно сильно хочет видеть тебя. Чувствовать твою прохладную тонкую руку у себя на лбу. И в то же время рассудочная часть коренным образом несогласна. Наши встречи так редки. Преступление - тратить одну из них на то, чтобы гнусавым голосом жаловаться тебе, как невыносимо хуёво жить со смертельно опасной температурой тридцать семь и восемь. Не говоря уже о том, что частички соплей, превращённые в аэрозоль мощью моего чиха - вовсе не та телесная субстанция, которой я хотел бы с тобой делиться.

Буду чихать в кота.

Почти

Я уже присылал тебе ссылку, но пусть ещё и здесь полежит. Есть в нём... что-то. Забавно. Лет десять, может даже, семь назад моей реакцией на это стихотворение было бы - напечатать, обоссать и сжечь. С тех пор нарушение канонов перестало быть для меня святотатством и стало художественным приёмом. Впрочем, и сейчас не могу сказать, что стих мне нравится. Однако почему-то я не могу выбросить его из головы. Попробую выбросить его сюда.

[cокращено]

Бетономешалка! Экзистенциализм!

Как-то в нашей излюбленной кухонной беседе я употребил выражение "экзистенциальная тоска", и ты спросила меня, что это вообще, блядь, значит. Не помню, что я ответил. Но на днях, спустя, может быть, полгода после того разговора (буква С - стремительность мышления), у меня наконец родился хороший ответ.

Вот сейчас я тоскую по тебе. Я давно тебя не видел воочию, не слышал твоей речи, не чувствовал запах твоих волос. С другой стороны, это "давно" измеряется днями, и тоска моя не безысходна. Я знаю, что чисто гипотетически в любой момент могу набрать твой номер и услышать пусть и искажённый дешёвым динамиком, но всё-таки твой голос. Или даже приехать вечером к твоему дому, позвонить в домофон, и с ненулевой вероятностью ты выйдешь со мной хотя бы покурить. Конечно, как джентльмен (хуентльмен), я не стану беспокоить тебя по пустякам. Но само наличие этой возможности греет.

Случалось так в истории наших непонятных отношений, что я думал, будто они навсегда кончены. Что даже если я позвоню, в трубке меня будут ждать лишь гудки. Что домофон, если я дерзну прикоснуться к его кнопкам, нецензурно пошлёт меня в пизду. И если даже мы случайно встретимся где-нибудь в городе, ты посмотришь на меня таким взглядом, что я пожалею об этой встрече и вообще о том, что родился на свет. Это был совсем другой сорт тоски.

Представим теперь, что ты умерла. Ненадолго, только в рамках этого абзаца. Что остов твой в остатках гнилой плоти уже много месяцев как лежит в земле. И пусть я выломаю его из гроба, он не одарит меня даже презрительным взором - глаза съедены червями. И запах волос уже совсем не тот... Об этой тоске мне даже думать не хочется, незабвенная Аннабель-Ли. Потому закончу-ка я абзац побыстрее.

А сейчас вообразим, что тебя просто нет. Ты тихо исчезла из ткани мироздания, а точнее, и не появлялась в ней вовсе. Но при этом я всё равно по тебе тоскую. Думаю о встречах, которые не могли произойти. Вспоминаю слова, которые никогда не произносили твои несуществующие губы. Мне снится твоя улыбка, а проснувшись и осознав границы реальности, я тихо, бессильно плачу. Эта тоска не такая страшная, как предыдущая. Но легче ли она?

Потом рассмотрим случай, когда я вовсе не знаю о твоём существовании. Я тоскую, но не знаю, по кому или по чему. Тут мы вновь приблизились к реальности: именно так я жил до нашего знакомства. Проснись, Нео! Ты всегда догадывался, что с миром что-то не в порядке. Какая-то неуловимая деталь, которая не даёт тебе покоя... Не знаю, с какого момента начался этот период моей жизни, похожий на вялотекущий кошмар. Но закончился он в мгновение, когда я увидел тебя на углу того дома, в тонком пуховике, с сигаретой, глядящую во тьму своими огромными глазами, ожидая меня, но не зная ещё даже, как я выгляжу, и тем более не зная, каким геморроем всё это обернётся...

Наверное, ты уже устала читать. Но я как раз добрался до сути. На этой нисходящей лестнице, где тоска с каждой ступенью принимает всё более неопределённые и противоестественные формы, экзистенциальная её разновидность находится на нижней площадке, у самого входа в подвал. Это тоска по чему-то, что придаст существованию смысл, сопряжённая с отчётливым пониманием, что этого "чего-то" не просто не существует - что оно логически немыслимо, что его даже и вообразить-то нельзя. Чувство "обречённости на свободу", если позволишь мне процитировать Сартра. Нео выходит из Матрицы и видит, что снаружи нет ни злобных машин, ни "Навуходоносора", ни Зиона - вообще ничего, бесконечная белая комната. Он возвращается обратно, но эта белизна остаётся в его сердце до конца его иллюзорной жизни.

Если совсем коротко, экзистенциальная тоска - это странная поебень, терзающая людей, у которых нет более насущных проблем.

Продолжаю читать Лема

Возраст между тридцатью и сорока — ближе к сорока — это полоса тени. Уже приходится принимать условия неподписанного, без спросу навязанного договора, уже известно, что обязательное для других обязательно и для тебя и нет исключений из этого правила: приходится стареть, хоть это и противоестественно.

До сих пор это тайком делало наше тело, но теперь этого мало. Требуется примирение. Юность считает правилом игры — нет, ее основой — свою неизменяемость: я был инфантильным, недоразвитым, но теперь-то я уже по-настоящему стал самим собой и таким останусь навсегда. Это абсурдное представление в сущности является основой человеческого бытия. Когда обнаруживаешь его безосновательность, сначала испытываешь скорее изумление, чем испуг. Возмущаешься так искренне, будто прозрел и понял, что игра, в которую тебя втянули, жульническая и что все должно было идти совсем иначе. Вслед за ошеломлением, гневом, протестом начинаются медлительные переговоры с самим собой, с собственным телом, которые можно передать примерно так: несмотря на то что мы непрерывно и незаметно стареем физически, наш разум никак не может приспособиться к этому непрерывному процессу. Мы настраиваемся на тридцать пять лет, потом — на сорок, словно в этом возрасте так и сможем остаться, а потом, при очередном пересмотре иллюзий, приходится ломать себя, и тут наталкиваешься на такое внутреннее сопротивление, что по инерции перескакиваешь вроде бы даже слишком далеко. Сорокалетний тогда начинает вести себя так, как, по его представлениям, должен вести себя старик. Осознав однажды неотвратимость старения, мы продолжаем игру с угрюмым ожесточением, словно желая коварно удвоить ставку; пожалуйста, мол, если уж это бесстыдное, циничное, жестокое требование должно быть выполнено, если я вынужден оплачивать долги, на которые я не соглашался, не хотел их, ничего о них не знал, — на, получай больше, чем следует; на этой основе (хотя смешно называть это основой) мы пытаемся перекрыть противника. Я вот сделаюсь сразу таким старым, что ты растеряешься. И хотя мы находимся в полосе тени, даже чуть ли не дальше, в периоде потерь и сдачи позиций, на самом деле мы все еще боремся, мы противимся очевидности, и из-за этого трепыханья стареем скачкообразно. То перетянем, то недотянем, а потом видим — как всегда, слишком поздно, — что все эти стычки, эти самоубийственные атаки, отступления, лихие наскоки тоже были несерьезными. Ибо мы стареем, по-детски отказываясь согласиться с тем, на что совсем не требуется нашего согласия, сопротивляемся там, где нет места ни спорам, ни борьбе — тем более борьбе фальшивой.

Полоса тени — это еще не преддверие смерти, но в некоторых отношениях период даже более трудный, ибо здесь уже видишь, что у тебя не осталось неиспробованных шансов. Иными словами, настоящее уже не является преддверием, предисловием, залом ожидания, трамплином великих надежд — ситуация незаметно изменилась. То, что ты считал подготовкой, обернулось окончательной реальностью; предисловие к жизни оказалось подлинным смыслом бытия; надежды — несбыточными фантазиями; все необязательное, предварительное, временное, какое ни на есть — единственным содержанием жизни. Что не исполнилось, то наверняка уже не исполнится; нужно с этим примириться молча, без страха и, если удастся, без отчаяния.

С. Лем, "Ананке"

Инь, янь, хрень

Когда мы только познакомились (на второй день, если быть точным), я сказал, что мы с тобой похожи. Это, конечно, неправда. Однако и ложью мои слова назвать нельзя. Я честно выдавал желаемое за действительное.

Ох, солнце моё... Как бы ты, наверное, охуела, если бы повстречалась с той девушкой, которой я тебя представлял на второй день нашего знакомства. Ты же знаешь, я и так-то плохо разбираюсь в людях, а уж в тебе - и подавно. Понадобилось полгода, чтобы я худо-бедно научился просто тебя не бесить. И когда я вспоминаю вот эти свои скороспелые выводы, с губ моих срывается то ли иронический, то ли сардонический смешок.

Мы разные. Особенно забавно, что мы разные даже в том, в чём мы похожи. В том, как мы пьём. Как трахаемся. Как воспринимаем стихи. Мы оба прокляты, но разными проклятиями.

И нельзя сказать даже, что мы дополняем друг друга, как эти пошлые восточнофилософские инь и ян. Ни хрена подобного. Наоборот, каждый из нас наделён именно такими качествами, которые нужны, чтобы причинять другому страдания.

Мы подходим друг к другу, как хуй к жопе. Больно. Стыдно. Немыслимо с точки зрения целомудренного человека. И всё-таки что-то в этом есть.
Прискорбно, когда жуёшь жвачку, открываешь рот вдохнуть побольше кислорода, и тут ветер задувает тебе в рот твои же волосы. Вкусно, как орбит сочный хаер. Нихуя не вкусно, то есть.
Страницы: 1 | 2 | 3