Записи по тегу "психология"

| перейти в дневник

Незакрытых гештальтов во снах тред - растолкуешь, ддеша?

Новый сюжет моих кошмаров посетил меня.
Сначала сон был мирным: курево с давно забытыми знакомыми, отчие дома и т. д. Потом с N., который почему-то оказался в моем родном городе, мы, целуясь-обнимаясь-все-дела, поехали кататься по родному микрорайону на велосипедах (а я, к слову, никогда не каталась и не умею).
И вот едем мимо домов, дорога уходит круто вниз, а внизу вдалеке натянута красная оградительная лента и какие-то мальчишки машут нам руками. N. успевает затормозить, я же качусь дальше, понимая, что впереди - лютый такой, оооочень огромный разлом в асфальте, шириною где-то с обычный дом, и глубиной где-то с три этажа. И объехать нельзя ну никак вообще. Я понимаю, что если заторможу, то соскользну вниз, кричу мальчикам разойтись, разгоняюсь и каким-то образом перелетаю этот разлом, падаю с велосипеда уже на той стороне и меня накрывают рыдания. Подбегают какие-то девушки, спрашивают, помочь ли чем, дают воду. N. остается на той стороне.

Раньше меня вечно кошмарило лестницами, подвалами, террористами (да-да, я росла на материале новостей на "Первом"), парализованностью посреди дорог и путей, мудаками. Суть была в том, что кто-то/что-то приносило мне вред конкретно, со злым умыслом. А теперь вот такое впервые - когда это просто так получилось (не нападал же на меня этот разлом внезапно, ну). И вот я думаю, что бы это могло значить.
| перейти в дневник

Хороший псто про "Цельнометаллическую". Перевода не будет, сами, сами.

"Full Metal Jacket" ends with Joker's narration superimposed over the Marine group's Mickey Mouse Chant.
Joker's narration:
"We have NAILED our names in the pages of history, enough for today. We HUMP down to the perfume river to set in for the night. My thoughts drift back to ERECT NIPPLE WET DREAMS about Mary Jane ROTTENCROTCH and the great homecoming FUCK FANTASY. I am so happy that I am alive and in one piece. In short, I am in a world of shit, yes. But I am alive. And I am not afraid."

Marine group (chorus omitted):

"We play fair and we work hard and we're in harmony."
"Forever let us hold our banner high"
"boys and girls from far and near you're welcome as can be"
"Who's the leader of the club that's made for you and me?"
"Who is marching coast to coast and far across the sea?"
"Come along and sing our song and join our family."
"Who's the leader of the club that's made for you and me?"

The interesting thing about Joker's narration is the emphasis on sex and shit. Full Metal Jacket has repeated sex and shit motiffs, and here in the coda, Kubrick brings these cycles to a nice close.

Joker, an intelligent and cynical young man, has sacrificed his identity and individuality. Having killed his Shadow, the last remnants of his infantile and femine self, he's transformed from a reporter to a "cold hard grunt". He's shifted from an outside observer, to an internal member of the hive mind. He is a member of the Micky Mouse Club. A slave to ideology. A mere pawn on a chessboard run by unseen masters.

[ЕЩЕ СТОЛЬКО ЖЕ АБЗАЦЕВ]
| перейти в дневник

Дай стрельну сигаретку? (снова семиотика)

Те, кто вырос в 90-е, хорошо помнят шокировавшую взрослых дворовую практику: в ответ на просьбу «А дай жвачку!» подросток доставал изо рта кусок жевательной резинки и передавал просящему. Что именно можно «стрелять», а что нельзя – вопрос культурной конвенции и конкретных обстоятельств здесь-и-сейчас.

Когда таксист, везущий Вас в аэропорт в 5 утра, «стреляет» у Вас кофе из термоса, Вы не воспринимаете это как нарушение культурной конвенции, хотя стрелять кофе на улице не принято. Если бы шоколад был предметом массовой каждодневной потребности, его продавали бы в герметичных упаковках небольшими дозами. И тогда мы бы стреляли друг у друга шоколад. Но это слишком общий ответ.

Давайте введем два исходных аналитических различения: 1) стрелять у знакомого / стрелять у незнакомого; 2) выкуривать вместе / выкуривать порознь. Наложение этих различений дает нам типологию из четырех фреймов.

«Стрелять у незнакомого, чтобы выкурить самому» – это фрейм публичного пространства, улицы. Такую практику изучают экономисты, у которых есть отличные модели, переводящие интересующий нас феномен в категории спроса и предложения, блага и ценности, рационального выбора, предельной полезности и приемлемых издержек. Для того, кто покупает пачку, одна сигарета – приемлемые издержки (плата за выход из потенциально неприятной ситуации), ее потеря не рассматривается как «ущерб». Для того, кто стреляет, «полезность» сигареты выше, чем для того, кто ее отдает. (Аналогичный механизм действует с мелочью.) Поэтому попросить зажигалку проще, чем сигарету, а сигарету – проще, чем две сигареты. Поэтому же не принято одалживать последнюю сигарету в пачке. (О «стрельбе» и курении как о рациональных экономических действиях см. nd edu и springer com).

Фрейм «Стрелять у знакомых, чтобы выкурить вместе» – это фрейм ритуала, который изучают антропологи. Их базовая объяснительная модель – теория дара. Социальный мир держится на ритуализованных формах одолжения. Дать сигарету знакомому «социальному курильщику», чтобы он покурил вместе с Вами – это негласный общественный договор, здесь действует принципиально иная, не экономическая рациональность. Антропологи пытаются распространить эту модель и на другие фреймы, доказывая, что и практика дарения сигареты на улице незнакомому человеку в ответ на его просьбу тоже является формой ритуального одолжения. Поэтому когда незнакомый человек на манхэттенском перекрестке или на бразильском пляже протягивает Вам 25 центов (или 50 сентаво) в обмен на полученную сигарету, Вы можете испытать культурный шок и чувство ритуального осквернения. (Этнография «социального курения»: tandfonline com)

Микросоциологов больше занимает маргинальный случай: «Стрельнуть у незнакомого, чтобы выкурить вместе с ним». Это фрейм комнаты для курения в аэропорту или поездки в такси. У нас, к сожалению, нет таких сильных объяснительных моделей как теория предельной полезности или теория дара, поэтому приходится обращаться к социологии вещей, чтобы понять – как материальная сигарета производит социальные события, создает новые социальные порядки. (Неубедительную попытку отстроить такую теоретическую рамку см. в.: postnauka)

Остается последний фрейм: «Стрельнуть сигарету у знакомого, чтобы выкурить без него». Но такими неприятными людьми не хочет заниматься ни одна уважающая себя наука.
| перейти в дневник
Эллисон: Перефразируя Фрейда, инстинкт любви к объекту требует мастерства в его получении. Если мы чувствуем угрозу со стороны объекта или неспособность его контролировать, мы реагируем на него негативно, как восьмиклассник, когда толкает девочку.

Хаус: Если я отношусь к тебе как к мусору, значит, ты мне нравишься. Согласно твоей фрейдистской теории, что будет значить, если я стану милым?

Эллисон: Это будет значить, что вы осознали свои чувства.

Хаус: Хм…, значит, что бы я не делал, ты не поверишь, что ты мне не нравишься?

Эллисон: Не поверю. У меня один вечер с вами, один шанс. И я не хочу его тратить на разговоры о любимом вине и нелюбимых фильмах. Я хочу знать, что вы чувствуете ко мне?

Хаус: Ты живешь фантазиями: веришь, что можешь исправить все несовершенное. И поэтому ты вышла замуж за умирающего от рака. Ты не любишь – ты нуждаешься. И теперь, когда твой муж умер, ты ищешь новый объект для милосердия. Вот, почему ты здесь со мной. Я вдвое старше, я некрасив, необаятелен, меня даже приятным не назовешь. И именно такой тебе и нужен. Я ущербный.
| перейти в дневник

Семиотика с юморком

Я делаю заказ на доставку пиццы - "ждите курьера в течение часа". Стукнуло уже полтора часа, а пиццы всё нет. Два часа. В мире услуг, обслуживания клиентов и некой социальной справедливости я испытываю негодование, формулирую мысленные претензии, однако краем глаза замечаю: вместе с тем в фокусе моего вожделения у пиццы образуется специфичный, но сладостный ингредиент - долгожданность. Я встречаю курьера, выслушиваю оправдания и словно христианский монах принимаю каждое слово с любовью: драматическая линия ожидания парадоксальным образом искупает чьи-то воображаемые грехи и пересоздает представление о том, что есть для меня пицца сейчас. Доставка пиццы обозначает не только чью-то работу и мою потребность, но и сам контекст потребления, моё отношение к ситуации. Банальное опаздывание инвестирует желание, увеличивая его цену-требование, эффект антитезиса чего позволяет мне создать для себя образ "терпимого" и понимающего человека, который будет разыгрываться в контрасте с миром возможных претензий; ныне доставка протекает в вариации. И вот я уже радуюсь тому, что пицца запаздывает - ибо только так она способна обозначить моё терпение, так я могу выйти на сцену Выбора между той или иной ролью: нахожу странный повод демонстрации себя Другому. Теперь и воображаемый образ курьера пересоздается, двоится: это уже не только ленивый пижон, но и застигнутый врасплох чередой неудачных обстоятельств паренек, который ожидает встречи с недовольным клиентом - тут-то моё понимание и удовлетворяет меня, теперь я существую вопреки и против собственного недовольного двойника.

Пицца неслась ко мне не только через пространство и время, но и через перипетии моей интерпретации всей ситуации, модулируя мой взгляд и на пространство, и на время. Эта пицца не просто пища, состоящая из теста, мяса и соусов, но и нечто фрагментированное в подвижной знаковой структуре, увязшее в сети отношений, во множестве индивидуальных и групповых реальностей, каждая из которых имеет своё право на доминирование и активно борется за него. Тем самым мы наблюдаем динамику не только физических тел, но и отношений к ним, которые вновь репрезентируют для нас те же тела, но уже в иных плоскостях, сцепляя и расцепляя гетерогенные контексты восприятия самых тривиальных вещей.

Следующий раз рискну заказать там же.
| перейти в дневник

Реальность как розыгрыш. Из прикладной семиотики

Почему роль кем-то разыгранного может причинять нам значительное неудовольствие и даже привести нас в ярость? Розыгрыш - это вменение кому-либо иллюзорного нарратива, создание реальности-фикции, в которой человек старается действовать так, как и ранее действовал при "обычных" для него обстоятельствах, обстоятельствах, которые он считает случайными, независимыми от какого-либо постороннего актора, либо когда этот актор или группа акторов легитимны в своём учреждении условий для нас и декларируют об этом прямо, давая человеку возможность принять их или отринуть хотя бы в фантазии. За розыгрышем всегда стоит другой и этот другой берет на себя право вычерчивать чужой жизненный нарратив без ведома его хозяина, хоть и на какие-нибудь считанные минуты.

Розыгрыш - это прерывание чей-то "самости", "свободной воли", смех над инициированной детерминацией поведения человека. Разыгранный воспринимает розыгрыш как испорченный черновик письма о себе, как уничтожение той ткани повседневности, которая отведена ему и только ему. Однако за этой игрой стоит другая, более пугающая по своему масштабу. Игра эта заключается в постоянном разыгрывании себя же мифом о своей "самости" - розыгрыш лишь наглядно демонстрирует то, как человек готов адаптироваться к любым подкинутым ему условиям, если уверен, что за этими обстоятельствами не скрыт актор. В кинематографе любят эту тему: "Шоу Трумана" или "Матрица", где фундаментальным образом компрометируют всю жизнь героя, его "самость", указывая, что его реальность производит кто-то другой - продюсер, разум робота. Этот злой актор, который в закулисье дергает за ниточки, становится козлом отпущения за весь тот бессмысленно исписанный черновик жизни, который скрупулезно вычерчивал герой. В конце концов, протагонисту суждено присвоить себе собственную реальность, завершить этот бесконечный розыгрыш и насладиться своей истинной самостью. Но в самом ли деле такое может произойти с ним? А с нами?

Кто обратит внимание человеку на то, что его уверенность в своей самости, которая изредка может прерываться чьим-то вмешательством, обманом и идеологией, есть функциональный модус, скрепляющий его личность воедино не во имя Истины, но во имя адаптации и выживания, будь то хоть мир иллюзии. Для учреждения своей самости человек заключает, сам того не ведая, пожизненный договор с культурой и обществом - я получаю язык, свою речь, свои представления и память, а взамен не желаю ничего знать о том, как пишется "моя" история. Не указывает ли нам сама возможность бесконечного разыгрывания на то, что сущность нашего бытия выражается в максимальной готовности "принять на веру"? Веру, конечно же, во имя бога Себя. Миф о собственной "самости", неделимой, субстанциональной и протяженной во времени, учреждает для субъекта аналогичные "самости" в других - и вот от них-то мы ждем какого-то подвоха, у них мы доискиваемся истины, там мы ожидает обмана, когда как уже момент "письма" собственного повествования заключает в себе механизм-спекуляцию, принцип компромисса с реальностью, который эту самую реальность для нас и перестраивает так, как это задним числом объявляет сама культура и её социальные диспозиции, а не какой-либо конкретный актор. Розыгрыш, великий розыгрыш человеческого, блуждает между субъектами, строит дискурсы и плетет сети наших реальностей. Однако этот розыгрыш не трогает нашу душу. Нас интересуют только те отношения, которые нас связывают с Другим, мы заняты политикой и войной с собственным фантазмом, там мы не хотим допустить "иллюзий" насчет Другого и там мы не потерпим его пренебрежения нами. Сладкая речь, собственное говорение, что может быть лучше, чем окунуться в этот мир ничейного розыгрыша, где всевозможные дискурсы и безымянные места кидают между собой субъект как мячик? Эта "случайность" и есть то оправдание реальности, которое позволяет осуществиться нашему "Я" - ведь за собой мы мним некий стержень неслучайного, чистой и свободной воли, которой случай не помеха. Этот стержень является тем зеркалом, позади которого мы ничего знать и не хотим, ибо за этим зеркалом придется возводить новое.

Можно ли "докопаться", можно ли ощутить под собой твердую почву? Конечно, было бы глупо утверждать, что всё есть "иллюзия" в самом банальном смысле этого слова. Сказав, что мы в "обмане", я лишь учреждаю новую реальность где-то там, стоит лишь добраться. Но это больше похоже на ахиллесову гонку за черепахой. Наши бессознательные интерпретации не вводят нас в иллюзию, потому что мы "сами" лишь эффект самой интерпретации, которой нужен постоянный фокус реальности (наша "самость"), из чего бы она не была сделана. Каждый раз отталкиваясь и реагируя на тот или иной раздражитель, наше тело кидает очередной случай в копилку детерминированности данного субъекта, а тот, наблюдая за тем, как его дискурс, изрядно повозившись с этой грудой означающих, уже устремлен в ту точку, которую ему высвечивает желание. Мы производим "объективность" задним числом, чтобы вновь наткнуться, изучая её как неизвестный артефакт, требуя снова и снова интерпретации, поля для уверенности в увиденном и услышанном. Складируя и собирая "факты", мы передаем их во владения дискурсов, которые, свезет нам с ними или нет, возможно и дадут кому-то (в большей степени себе же) парочку ответов.
| перейти в дневник
Неизгладимые знаки на теле были обязательным атрибутом древнего человека. Вообще, раньше люди не считали тело высшей природной или божественной данностью, это пришло уже с христианской моралью, древние люди его постоянно доделывали на протяжении всей жизни. Причем, эти манипуляции с телом носили необратимый характер, и это не только татуировки, но и шрамирование, травмирование и скарификация (символическое трепанирование — преднамеренное нанесение шрамов такой глубины, что следы их оставались на черепе).

...

Из опыта психоаналитической практики можно сказать, что субъект прибегает к телесным модификациям в моменты дефицита символической функции, когда какое-то событие душевной психической жизни недостаточно оценено другим, тогда он пытается придать символический статус этому событию, оставив знак на теле. Но в каждом случае этот знак требует индивидуального анализа. Иногда он может указать на симптом, т.е. замещать какое-то невысказанное послание Другому. Довольно часто, если в акте телесных модификаций участвовало желание субъекта, то их расшифровка может внести некоторую ясность в структуру отношений субъекта с его образом и со значимым объектом.

ФУЛЛ
| перейти в дневник

Во всем виноваты.

"Память утеряна, все надеются на Google, который представляет собой как бы обобществленное прошлое.
Google уводит нас обратно в Средние века. Ведь как создавалась средневековая литература? Это были компендиумы по типу «Что сказали великие люди о растениях», «Что сказали великие люди о птицах» и так далее. Google устроен таким же образом. Ты пишешь слово, и тебе выдается огромное количество цитат по поводу того, что об этом говорят другие. В Средние века люди не читали тексты. Они не читали их от начала до конца. Они не понимали нарративной или дискурсивной идеи, которая в этих текстах содержалась. Эта утрата навыков чтения, какими они практиковались в Греции и Риме, потом была преодолена во Флоренции гуманистами. Что такое гуманизм, собственно? Это просто требование читать тексты от начала до конца. Сюда же относится Реформация. Возвращение средневековой парадигмы знания, спровоцированнoe Google, – это не хорошо и не плохо. Но если вы хотите задать вопрос, когда все это кончится, то ответ, видимо, заключается в том, что должен возникнуть новый гуманизм. В современной ситуации этого ждать не стоит"

Статья на "Слоне"
| перейти в дневник

Бесконечное Добро, Созидание и Милосердие

Мне кажется, я поняла, почему бдсм-нижние чаще остаются в теме, чем верхние.
Черт, это настолько простое объяснение, что я даже не верю в то, что оно правильное.

Мы все несем ответственность за наши собственные жизни, денно и нощно. Пожалуй, это не относится к тем, кто не имеет паспорта или находится на иждивении. То есть я могу без раскаяния, совести или самобичевания спокойно сказать, что во всех косяках своей жизни виновата я, во всех взлетах и удачах тоже я, во всех людях на пути - я, и в сошедших с него - тоже я. (Конечно, общество прогрессирует, если каждый думает такое о себе, а не когда один во всем виноват, а второй этому только поддакивает как самый чистенький и безгрешный. Но это оффтоп).
Есть категория людей, которые берут на себя эту ответственность зря. Например, убежденные в теории виктимности жертвы. "Это ты виновата, что он тебя изнасиловал" (и дальше список невнятных кровожадных аргументов). Собственно, как бы эта концепция не была ясна из субъективизма, груз настолько огромного незакрытого гештальта ответственностью давит на плечи.
Вторая категория людей, подходящих моему анализу - те, которые берут на себя ответственность сверх меры обывателя. Главы корпораций, силовики, управленцы, - все, которым для ежедневной жизни необходимо проявлять силу, волю и власть. Даже когда нет желания. Даже когда хочется завернуться в плед и быть человеком. Но любой расслабленный косяк может ой каким откатом прилететь без вазелина.
Так вот. Весь этот генезис не важен для следствия. А следствие таково - такие люди (не говорю, что не может быть других типов, просто мне они показательны) несут ответственность настолько сильную и настолько болезненную, что нуждаются в сбрасывании ее - капитально и в крайность. Вот тут-то и выходит на сцену фигура доминанта. Необходимы здесь унижения/боль/наказания - суть вкусовщина, не важно. Цель в другом - скинуть ответственность. Не ты решаешь, что тебе делать. Не ты волен что-либо предпринять. Упираться бесполезно. Ты можешь уповать на милость верхнего. Надеяться, что он не убьет тебя, но, в конце концов, быть согласным умереть на его руках (в момент сабспейса такие мысли только приближают к заветной цели) - лишь бы не думать об этом самому. Если он делает тебе больно - ты винишь за это его, не себя. Если он принимает решение что-то совершить с тобой - это его решение. Даже если в игре есть элемент мольбы о муке - это все равно вина и решение верхнего.
Конечно, с этой точки зрения необходимо или тривиально-неромантично заранее договориться о пределах действий с верхним, или - что забавнее - отдать управление как эксперимент в руки человека интересующегося, но неопытного, и искренне любящего того, кто является нижним. Человек не причинит вреда объекту своего сердечного вожделения, сможет вовремя остановиться, но при должных наклонностях останется где-то на грани, где-то там, где уже есть сабспейс, но еще нет сабдропа (хотя, к сожалению, по первости будет недобирать силы и жалеть, останавливаясь раньше, чем нужно). Потому что в этом варианте сброс ответственности - максимальный. Допускается и элемент указаний "снизу", но все равно - ключевым будет "делай, что хочешь", и дилетанты обычно не воспринимают такое как призыв к расчлененке и гуро. Их "что хочешь" попроще и не столь искушенно, что на руку такому отчаянному нижнему - скинуть ответственность можно без реального страха. А реальный страх портит всё.
Именно поэтому, мне кажется, в теме остаются надолго или люди, пережившие много-много дряни в жизни, или люди, обремененные властью. Я совершенно не уверена в правильности моей теории, многое здесь исходит из казуистики, но мне кажется, если бы у меня было непосредственно псих. образование, я бы смогла спустить это куда-то на уровень архетипов или бессознательного, но, увы, я всего лишь филолох и пидахох.

А вообще - интересно бы было услышать, какие у кого есть теории насчет того, почему убегают верхние. Эта-то всего лишь объясняет, отчего сложно выпутаться погрязшим в теме низшим, но вот второй составляющей вопроса я не знаю. От дилетантства? От совести? От жалости? Если кто знает, отпишитесь, даже если казуистично.
| перейти в дневник

Искренность и зажигалка. Из прикладной семиотики

Чья-то искренность - это желание субъекта изъять из эфемерного многообразия своей нарративности (своей самоинтерпретации) кусок означающих и передать это знание другому; передача эта являются частью особой экономики отношений, в которой данная сделка обещает субъекту воображаемую выгоду. Искренность не столько вычленяет истинное (стратегически важное в символическом "общения"), сколько обязывает другого за это "истинное" уплатить - любовью, пониманием, уважением. Со стороны же того, кто хочет стать или становится обладателем "искреннего", в искреннем высказывании ценно не столько само содержание сообщения, которое чаще всего означает появление каких-либо эксклюзивных прав другого в формировании "лица" исповедующего, сколько его акт, который меняет в конкретном контексте диспозиции отношений между субъектами.

Культура оформляет "искренность" как состояние выслуги перед каким-либо высшим уставом, содержащимся в общественной морали, морали взаимоотношений. Выслуга это заключается в установлении прямой связи между значением наших слов и нашими намерениями здесь и сейчас. Такая концептуализация не указывает прямо на то, где стоит быть искреннем, но мы интуитивно понимаем, что никто не расценит фразу незнакомца "я хочу взять Вашу зажигалку" как "искреннее" сообщение, покуда между нами существует консенсус, исходя из которого мы обходимся вежливо-отстраненным и начинающимся издалека "не найдется ли у вас зажигалки?" и считаем это притворство абсолютно позитивным, необходимым и более предпочтительным в денотативе высказывания, чем его имплицитное содержание. Ранее мы уже установили те предпосылки, благодаря которым существует такая самоочевидная политика искренности: искренность всегда предполагает какой-либо символический обмен, покупку знания об означающих, реформу диспозиций между субъектами. Эксплицирование этой "искренней" просьбы позаимствовать зажигалку не сулит ничего подобного - мы бы и так поняли, что имеет ввиду незнакомец, а всё, что мы узнаем о другом - лишь его актуальную нужду в огоньке. И даже напротив, подобное прямолинейное обращение не справляется с собственной формой "прямолинейности", так как вызывающее (нарушающее нормы общения) поведение наоборот покроется слоем других смыслов и коннотаций, оно вызывает подозрение и уже теперь требует "искреннего" пояснения ("что вы имеете в виду?!").

Здесь мы понимаем то, как важен контекст и тот символический порядок, в котором возникает любое высказывание. Однако существует такая вездесущая искренность, которая вполне легитимна в обществе - это непосредственность ребенка или наивность умственно отсталого. И именно такая универсальная искренность может обратить наше внимание на важность контекста. Оба субъекта никогда не бывают полностью включенными в какой-либо символический порядок и от них не ждут "стратегического" поведения в поле речи, короче, их речь лишена многообразия контекстов человеческого общения. Поэтому эти субъекты находятся буквально в чьей-то собственности, ибо их тут же "выкупают", поэтому существует вездесущий конфликт между тинейджером и родителем, то есть между тем, кто наконец решает накопить свой первый капитал, и тем, кто этот капитал тут же теряет ("я больше не понимаю своих детей").

Требование искренности может прозвучать лишь в определенных контекстах и диспозициях, которые предполагают, что некто может что-либо скрывать и это нечто ценно для другого. "Фокус" искренности динамичен для любых взаимоотношений и является плавающей установкой, к которой обращаются в те моменты, когда от знания о другом зависит собственная нарративность, собственное повествование о себе же. "Любит ли она меня?" = "стоит ли мне тратить все те известные любому влюбленному жизненные соки на фантазирование о ней или же мне стоит попытаться переключить своё внимание на что-либо более перспективное?" (и не удивительно, что неопытный юноша в первую очередь предлагает объекту своих воздыханий бартер в виде своей же влюбленности, что часто превращается в яростное требование ответить "добром на добро"). Искренняя любовь это не любовь самоотверженного альтруиста, но череда тактических решений по покупке чьих-то означающих.
| перейти в дневник

ГРЕХ. СВЯТОСТЬ. ИСТИННОЕ ЗЛО.

Убийца действует, руководствуясь не положительными, а отрицательными побуждениями; ему просто не хватает чего-то такого, что имеется у его жертвы. А настоящее зло, напротив, полностью положительно — только с другой, темной стороны. Можете мне поверить: грех в истинном значении этого слова встречается очень редко; вполне возможно, что действительных грешников еще меньше, чем святых. Бесспорно, ваша точка зрения идеальна для общества и его практических целей; мы, естественно, склонны считать, что тот, кто нам очень неприятен, и есть великий грешник! Когда вам обчистят карманы, это очень неприятно — и вот мы объявляем вора великим грешником. А на самом деле он попросту неразвитый человек. Конечно, он не святой, но вполне может быть — и часто бывает — бесконечно лучше тех тысяч и тысяч «праведников», что ни разу не нарушили ни единой заповеди. Нам он порядком вредит, я признаю это, и мы правильно делаем, что всякий раз, как поймаем его, сажаем за решетку, но связь между его преступным, антиобщественным деянием и настоящим Злом — слабее некуда.
...
Достижение святости требует таких же или, по крайней мере, почти таких же огромных усилий; но святость предполагает благие и естественные пути. Это попытка вновь обрести экстаз, который был присущ людям до грехопадения. Грех же является попыткой обрести экстаз и знание, которые подобают лишь ангелам, а потому, предпринимая такую попытку, человек в конце концов становится демоном. Я уже говорил, что простой убийца именно в силу этого и не является грешником; правда, иногда грешник бывает убийцей. Жиль де Ре, например. Итак, очевидно, что ни добро, ни зло не свойственны тому общественному, цивилизованному созданию, какое мы называем современным человеком, причем зло несвойственно ему в гораздо большей степени, чем добро. Святой стремится вновь обрести дар, который он утратил; грешник пытается добыть то, что ему никогда не принадлежало. Иными словами, он повторяет грехопадение.
...
Без сомнения, между обоими этими понятиями зла существует некая поверхностная аналогия — чисто внешнее сходство, которое позволяет нам вполне оправданно употреблять такие выражения, как «спинка стула» или «ножка стола». Иногда они говорят, так сказать, на одном языке. Какой-нибудь грубый шахтер, неотесанный, неразвитый «тигрочеловек», выхлебав пару лишних кружек пива, приходит домой и до смерти избивает свою надоедливую жену, которая неблагоразумно попалась ему под горячую руку. Он убийца. И Жиль де Ре был убийцей. Но разве вы не видите, какая пропасть их разделяет? В обоих случаях употребляется одно и то же «слово», но с абсолютно разным значением. Нужно быть невероятным простофилей, чтобы спутать эти два понятия. Все равно что предположить, будто слова «Джаггернаут» и «аргонавты» имеют общую этимологию. Несомненно, такое же слабое сходство существует между «общественными» грехами и настоящим духовным грехом, причем в отдельных, случаях первые выступают в роли «учителей», ведущих человека ко все более изощренному святотатству — от тени, к реальности.
...
Это адское чудо, так же как святость — чудо небесное. Время от времени грех возносится на такую высоту, что мы совершенно неспособны воспринять его существование; Он подобен звучанию самых больших труб органа — такому низкому, что оно недоступно нашему слуху. Иногда грех может привести в сумасшедший дом или к еще более странному исходу. Но в любом случае его нельзя путать с простым нарушением законов общества. Вспомните, как Апостол, говоря о «другой стороне», различает «благие деяния» и «благодать». Человек может раздать все свое имущество бедным и все же не испытать благодати, точно так же можно не совершить ни одного преступления и все же быть грешником.
...
Истинное зло не имеет отношения к общественной жизни и общественным законам, разве что нечаянно и случайно. Это потаенная страсть души — или страсть потаенной души, как вам больше нравится. Когда мы случайно замечаем зло и полностью осознаём его значение, оно и в самом деле внушает нам ужас и трепет. Но это чувство значительно отличается от страха и отвращения, с какими мы относимся к обычному преступнику, ибо в последнем случае наши чувства целиком основаны на заботе о своих собственных шкурах и кошельках. Мы ненавидим убийцу, потому что не хотим, чтобы убили нас или кого-нибудь из тех, кто нам дорог. «С другой стороны», мы чтим святых, но не «любим» их, как любим наших друзей. Можете ли вы убедить себя в том, что вам было бы «приятно» общество св. Павла или что мы с вами «поладили» бы с сэром Галахадом? Вот и с грешниками так же, как со святыми. Доведись вам встретить очень злого человека и понять, что он злой, вы, без сомнения, испытаете ужас и трепет; но причин «не любить» его у вас не будет. Напротив, вполне возможно, что, забыв о его грехе, вы нашли бы общество этого грешника довольно приятным и немного погодя вам пришлось бы убеждать себя в том, что он ужасен. И тем не менее разрушение привычного мира чудовищно. Что, если бы розы и лилии с наступлением утра вдруг стали кровоточить, а мебель принялась бы расхаживать по комнате, как в рассказе Мопассана!
| перейти в дневник

Весеннее психическое

Знаете, у детей лет в пять наступает возраст "почемучек". Так вот что-то похожее... Настигло меня.

Из недавних примеров. Вчера вот. Не давало спать, кружилось в голове, и, как назойливая муха, мешало: кто придумал акрил? Не, мотивы-то ясны: нужно вещество, которое можно мешать и ваять сколько угодно времени без застывания, и чтоб какой-то толчок давал ему это застывание. Но кому вообще в голову пришло, что можно искать нечто, уязвимое к ультрафиолету? И вот такие мысли круг за кругом, черт их возьми! И так спала 2 часа за сутки, да, а могла б 4, если б не этот, нахер, акрил!

Сегодня ехала в поезде. Тоже дремалось и думалось: кто придумал шоколад? Кому пришло в голову вообще, раскусив горькие бобы, натереть их, приготовить и предложить королям? Кстати, прогнозируют, что на прилавках обычных магазинов доступный шоколад, как сейчас, кончится к 2020-2025 году. Экология плохо влияет на деревья, их все меньше. Короче, наслаждаемся, пока можем. Скупаем тублерон и получаем диатез на жизнь вперед.

Общее во всех этих ситуациях - отсутствие интернета (или бессилие до него доползти) и лютая навязчивость. Посоны, это компульсии? У меня в 5-9 лет были моторно-логические, кажется, они так зовутся. Я опять деградирую в психа, скоро придется с ложки кормить? Или это так, в порядке бреда? Мама, чому я дебiл)
| перейти в дневник

ПРО ГЕЕВ

Выше всех существующих романтизмов - романтизм греческий. В Греции любовь является уже в высшем моменте своего развития: там она — чувственное стремление, просветленное и одухотворенное идеею красоты. Там уже в самом начале мифического сознания, за явлением Эроса (любви, как общей сущности мировой жизни), тотчас следует рождение Афродиты — красоты женской. Афродита собственно была не богинею любви, но богинею красоты. Когда родилась она из волн морских и вышла на берег, к ней сейчас присоединились любовь и желание. Этот грациозный миф достаточно объясняет собою сущность и характер эллинского понятия об отношениях обоих полов. Грек обожал в женщине красоту, а красота уже порождала любовь и желание; следовательно, любовь и желание были уже результатом красоты.

Отсюда понятно, как у такого нравственно-эстетического народа, как греки, могла существовать любовь между мужчинами, освященная мифом Ганимеда, — могла существовать не как крайний разврат чувственности (единственное условие, под которым она могла бы являться в наше время), а как выражение жизни сердца. Примеры такой любви были очень нередки у греков. Вот один из самых поразительных: Павзаний говорит, что он нашел в одном месте статую юноши, названную антэрос (взаимная любовь), и рассказывает услышанную им от жителей того места легенду о происхождении этой статуи. Один юноша, тронутый необыкновенною красотою другого, почувствовал к нему непреодолимо страстное стремление. Встретив в ответ на свое чувство совершенную холодность и напрасно истощив мольбы и стоны к ее побеждению, он бросился в море и погиб в нем. Тогда прекрасный юноша, вдруг проникнутый и пораженный силою возбужденной им страсти, почувствовал к погибшему такое сожаление и такую любовь, что и сам добровольно погиб в волнах того же моря. В честь обоих погибших и была воздвигнута статуя — антэрос.
| перейти в дневник

ПРО РЕВНОСТЬ

Ревность без достаточного основания есть болезнь людей ничтожных, которые не уважают ни самих себя, ни своих прав на привязанность любимого ими предмета; в ней выказывается мелкая тирания существа, стоящего на степени животного эгоизма. Такая ревность невозможна для человека нравственно развитого; но таким же точно образом невозможна для него и ревность на достаточном основании, ибо такая ревность непременно предполагает мучения подозрительности, оскорбления и жажды мщения. Подозрительность совершенно излишня для того, кто может спросить другого о предмете подозрения с таким же ясным взором, с каким и сам ответит на подобный вопрос. Если от него будут скрываться, то любовь его перейдет в презрение, которое, если не избавит его от страдания, то даст этому страданию другой характер и сократит его продолжительность; если же ему скажут, что его более не любят, — тогда муки подозрения тем менее могут иметь смысл. Чувство оскорбления для такого человека также невозможно, ибо он знает, что прихоть сердца, а не его недостатки причиною потери любимого сердца, и что это сердце, перестав любить его, не только не перестало его уважать, но еще сострадает, как друг, его горю и винит себя, не будучи в сущности виновато. Что касается до жажды мщения, в этом случае она была бы понятна только как выражение самого животного, самого грубого и невежественного эгоизма, который невозможен для человека нравственно развитого.

И за что тут мстить? За то, что любившее вас сердце уже не бьется любовью к вам! Но разве любовь зависит от воли человека и покоряется ей? И разве не случается, что сердце, охладевшее к вам, не терзается сознанием этого охлаждения, словно тяжкою виною; страшным преступлением? Но не помогут ему ни слезы, ни стоны, ни самообвинения, и тщетны будут все усилия его заставить себя любить вас по-прежнему... Так чего же вы хотите от любимого вами, но уже не любящего вас предмета, если сами сознаете, что его охлаждение к вам теперь так же произошло не от его воли, как не от нее произошла прежде его любовь к вам? Хотите ли, чтоб этот предмет, скрывая насильственно свое к вам охлаждение, обманывал вас, ради вашего счастья, притворною любовью? Но такое желание со стороны вашей могло бы выйти только из самого грубого, животного эгоизма: ибо, если вы человек, существо нравственно развитое, то вы должны думать и заботиться гораздо больше о счастье связанного с вами отношениями любви предмета, чем о своем собственном. И притом надо быть слишком пошлым человеком, чтоб допустить обмануть и успокоить себя принужденною любовью, и надо быть слишком подлым человеком, чтоб, понимая такую любовь, как она есть, удовлетворяться ею: это значило бы принести чужое счастье в жертву своему собственному — и какому счастью!.. Когда любовь с которой-нибудь стороны кончилась, вместе жить нельзя: ибо тот не понимает любви и ее требований и за любовь принимает грубую, животную чувственность, кто способен пользоваться ее правами от предмета, хотя бы и любимого, но уже не любящего. Такая "любовь" бывает только в браках, потому что брак есть обязательство, — и, может быть, оно так там и нужно; но в любви такие отношения — суть оскорбление и профанация не только любви, но и человеческого достоинства. Все такие случаи невозможны для человека нравственно развитого.

В таком случае натурально, что ее внезапного к нему охлаждения он не примет за преступление, или так называемую на языке пошлых романов "неверность", и еще менее согласится принять от нее жертву, которая должна состоять в ее готовности принадлежать ему даже и без любви и для его счастья отказаться от счастья новой любви, может быть, бывшей причиною ее к нему охлаждения. Еще более естественно, что в таком случае ему остается сделать только одно: со всем самоотвержением души любящей, со всею теплотою сердца, постигшего святую тайну страдания, благословить его или ее на новую любовь и новое счастье; а свое страдание, если нет сил освободиться от него, глубоко схоронить от всех, и в особенности от него или от нее, в своем сердце. Такой поступок немногими может быть оценен как выражение истинной нравственности; многие, воспитанные на романах и повестях с ревностью, изменами, кинжалами и ядами, найдут его даже прозаическим, а в человеке, таким образом поступившем, увидят отсутствие понятия о чести.