Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6

Просто стишок просто ночью

С головою на блещущем блюде
Кто-то вышел. Не я ли сама?
На груди у меня - мертвой грудою -
Целый город, сошедший с ума!

А глаза у него - как у рыбы:
Стекленеют, глядят в небосклон,
А над городом - мертвою глыбой -
Сладострастье, вечерний звон.

Во всем виноваты.

"Память утеряна, все надеются на Google, который представляет собой как бы обобществленное прошлое.
Google уводит нас обратно в Средние века. Ведь как создавалась средневековая литература? Это были компендиумы по типу «Что сказали великие люди о растениях», «Что сказали великие люди о птицах» и так далее. Google устроен таким же образом. Ты пишешь слово, и тебе выдается огромное количество цитат по поводу того, что об этом говорят другие. В Средние века люди не читали тексты. Они не читали их от начала до конца. Они не понимали нарративной или дискурсивной идеи, которая в этих текстах содержалась. Эта утрата навыков чтения, какими они практиковались в Греции и Риме, потом была преодолена во Флоренции гуманистами. Что такое гуманизм, собственно? Это просто требование читать тексты от начала до конца. Сюда же относится Реформация. Возвращение средневековой парадигмы знания, спровоцированнoe Google, – это не хорошо и не плохо. Но если вы хотите задать вопрос, когда все это кончится, то ответ, видимо, заключается в том, что должен возникнуть новый гуманизм. В современной ситуации этого ждать не стоит"

Статья на "Слоне"

Бесконечное Добро, Созидание и Милосердие

Мне кажется, я поняла, почему бдсм-нижние чаще остаются в теме, чем верхние.
Черт, это настолько простое объяснение, что я даже не верю в то, что оно правильное.

Мы все несем ответственность за наши собственные жизни, денно и нощно. Пожалуй, это не относится к тем, кто не имеет паспорта или находится на иждивении. То есть я могу без раскаяния, совести или самобичевания спокойно сказать, что во всех косяках своей жизни виновата я, во всех взлетах и удачах тоже я, во всех людях на пути - я, и в сошедших с него - тоже я. (Конечно, общество прогрессирует, если каждый думает такое о себе, а не когда один во всем виноват, а второй этому только поддакивает как самый чистенький и безгрешный. Но это оффтоп).
Есть категория людей, которые берут на себя эту ответственность зря. Например, убежденные в теории виктимности жертвы. "Это ты виновата, что он тебя изнасиловал" (и дальше список невнятных кровожадных аргументов). Собственно, как бы эта концепция не была ясна из субъективизма, груз настолько огромного незакрытого гештальта ответственностью давит на плечи.
Вторая категория людей, подходящих моему анализу - те, которые берут на себя ответственность сверх меры обывателя. Главы корпораций, силовики, управленцы, - все, которым для ежедневной жизни необходимо проявлять силу, волю и власть. Даже когда нет желания. Даже когда хочется завернуться в плед и быть человеком. Но любой расслабленный косяк может ой каким откатом прилететь без вазелина.
Так вот. Весь этот генезис не важен для следствия. А следствие таково - такие люди (не говорю, что не может быть других типов, просто мне они показательны) несут ответственность настолько сильную и настолько болезненную, что нуждаются в сбрасывании ее - капитально и в крайность. Вот тут-то и выходит на сцену фигура доминанта. Необходимы здесь унижения/боль/наказания - суть вкусовщина, не важно. Цель в другом - скинуть ответственность. Не ты решаешь, что тебе делать. Не ты волен что-либо предпринять. Упираться бесполезно. Ты можешь уповать на милость верхнего. Надеяться, что он не убьет тебя, но, в конце концов, быть согласным умереть на его руках (в момент сабспейса такие мысли только приближают к заветной цели) - лишь бы не думать об этом самому. Если он делает тебе больно - ты винишь за это его, не себя. Если он принимает решение что-то совершить с тобой - это его решение. Даже если в игре есть элемент мольбы о муке - это все равно вина и решение верхнего.
Конечно, с этой точки зрения необходимо или тривиально-неромантично заранее договориться о пределах действий с верхним, или - что забавнее - отдать управление как эксперимент в руки человека интересующегося, но неопытного, и искренне любящего того, кто является нижним. Человек не причинит вреда объекту своего сердечного вожделения, сможет вовремя остановиться, но при должных наклонностях останется где-то на грани, где-то там, где уже есть сабспейс, но еще нет сабдропа (хотя, к сожалению, по первости будет недобирать силы и жалеть, останавливаясь раньше, чем нужно). Потому что в этом варианте сброс ответственности - максимальный. Допускается и элемент указаний "снизу", но все равно - ключевым будет "делай, что хочешь", и дилетанты обычно не воспринимают такое как призыв к расчлененке и гуро. Их "что хочешь" попроще и не столь искушенно, что на руку такому отчаянному нижнему - скинуть ответственность можно без реального страха. А реальный страх портит всё.
Именно поэтому, мне кажется, в теме остаются надолго или люди, пережившие много-много дряни в жизни, или люди, обремененные властью. Я совершенно не уверена в правильности моей теории, многое здесь исходит из казуистики, но мне кажется, если бы у меня было непосредственно псих. образование, я бы смогла спустить это куда-то на уровень архетипов или бессознательного, но, увы, я всего лишь филолох и пидахох.

А вообще - интересно бы было услышать, какие у кого есть теории насчет того, почему убегают верхние. Эта-то всего лишь объясняет, отчего сложно выпутаться погрязшим в теме низшим, но вот второй составляющей вопроса я не знаю. От дилетантства? От совести? От жалости? Если кто знает, отпишитесь, даже если казуистично.

По просьбам трудящихся

Два лирических текста. Честно, без гугла, предположите, где автор мужчина, а где женщина. Кто заранее знает тексты – участие глупо.

Сны странные порой нисходят на меня,
И снилось мне; наверх, туда, к вечерним теням,
На склоне серого и ветреного дня,
Мы шли с тобой вдвоем, по каменным ступеням.
С неласковой для нас небесной высоты
Такой неласковою веяло прохладой;
И апельсинные невинные цветы
Благоухали там, за низкою оградой.
Я что-то важное и злое говорил...
Улыбку помню я, испуганно-немую...
И было ясно мне: тебя я не любил,
Тебя, недавнюю, случайную, чужую...
Но стало больно, странно сердцу моему,
И мысль внезапная мне душу осветила:
О, нелюбимая, не знаю почему,
Но жду твоей любви! Хочу, чтоб ты любила!

Да, да! В слепой и нежной страсти
Переболей, перегори,
Рви сердце, как письмо, на части,
Сойди с ума, потом умри.
И что ж? Могильный камень двигать
Опять придется над собой,
Опять любить и ножкой дрыгать
На сцене лунно-голубой.

Адлер

Человек-город, тебя с твоим самодовольством выгнали с ЗБГ в бан все, кто только мог. Не прикидывайся адекватным здесь. Интернет всё помнит.
ПОПКОРН БЕСПЛАТНО

Как же она мне чертовски нравится!!

Уже несколько месяцев на репите. Клип, конечно, могли и поинтереснее сделать. Прям даже на слух ясно, что это песня из нулевых (конкретно 2004й). И вроде она не эстетична донельзя, а всё равно чем-то нутряным цепляет. Хотя обычно альтернатива мне скучна.

Искренность и зажигалка. Из прикладной семиотики

Чья-то искренность - это желание субъекта изъять из эфемерного многообразия своей нарративности (своей самоинтерпретации) кусок означающих и передать это знание другому; передача эта являются частью особой экономики отношений, в которой данная сделка обещает субъекту воображаемую выгоду. Искренность не столько вычленяет истинное (стратегически важное в символическом "общения"), сколько обязывает другого за это "истинное" уплатить - любовью, пониманием, уважением. Со стороны же того, кто хочет стать или становится обладателем "искреннего", в искреннем высказывании ценно не столько само содержание сообщения, которое чаще всего означает появление каких-либо эксклюзивных прав другого в формировании "лица" исповедующего, сколько его акт, который меняет в конкретном контексте диспозиции отношений между субъектами.

Культура оформляет "искренность" как состояние выслуги перед каким-либо высшим уставом, содержащимся в общественной морали, морали взаимоотношений. Выслуга это заключается в установлении прямой связи между значением наших слов и нашими намерениями здесь и сейчас. Такая концептуализация не указывает прямо на то, где стоит быть искреннем, но мы интуитивно понимаем, что никто не расценит фразу незнакомца "я хочу взять Вашу зажигалку" как "искреннее" сообщение, покуда между нами существует консенсус, исходя из которого мы обходимся вежливо-отстраненным и начинающимся издалека "не найдется ли у вас зажигалки?" и считаем это притворство абсолютно позитивным, необходимым и более предпочтительным в денотативе высказывания, чем его имплицитное содержание. Ранее мы уже установили те предпосылки, благодаря которым существует такая самоочевидная политика искренности: искренность всегда предполагает какой-либо символический обмен, покупку знания об означающих, реформу диспозиций между субъектами. Эксплицирование этой "искренней" просьбы позаимствовать зажигалку не сулит ничего подобного - мы бы и так поняли, что имеет ввиду незнакомец, а всё, что мы узнаем о другом - лишь его актуальную нужду в огоньке. И даже напротив, подобное прямолинейное обращение не справляется с собственной формой "прямолинейности", так как вызывающее (нарушающее нормы общения) поведение наоборот покроется слоем других смыслов и коннотаций, оно вызывает подозрение и уже теперь требует "искреннего" пояснения ("что вы имеете в виду?!").

Здесь мы понимаем то, как важен контекст и тот символический порядок, в котором возникает любое высказывание. Однако существует такая вездесущая искренность, которая вполне легитимна в обществе - это непосредственность ребенка или наивность умственно отсталого. И именно такая универсальная искренность может обратить наше внимание на важность контекста. Оба субъекта никогда не бывают полностью включенными в какой-либо символический порядок и от них не ждут "стратегического" поведения в поле речи, короче, их речь лишена многообразия контекстов человеческого общения. Поэтому эти субъекты находятся буквально в чьей-то собственности, ибо их тут же "выкупают", поэтому существует вездесущий конфликт между тинейджером и родителем, то есть между тем, кто наконец решает накопить свой первый капитал, и тем, кто этот капитал тут же теряет ("я больше не понимаю своих детей").

Требование искренности может прозвучать лишь в определенных контекстах и диспозициях, которые предполагают, что некто может что-либо скрывать и это нечто ценно для другого. "Фокус" искренности динамичен для любых взаимоотношений и является плавающей установкой, к которой обращаются в те моменты, когда от знания о другом зависит собственная нарративность, собственное повествование о себе же. "Любит ли она меня?" = "стоит ли мне тратить все те известные любому влюбленному жизненные соки на фантазирование о ней или же мне стоит попытаться переключить своё внимание на что-либо более перспективное?" (и не удивительно, что неопытный юноша в первую очередь предлагает объекту своих воздыханий бартер в виде своей же влюбленности, что часто превращается в яростное требование ответить "добром на добро"). Искренняя любовь это не любовь самоотверженного альтруиста, но череда тактических решений по покупке чьих-то означающих.

Новинка недели

(правда, предыдущей, потому что я все дайджесты заслоупочила на тех выходных.
А чо, красиво. Мне очень даже нравится. Готичненько, много секса, психоделичненько, нихуя не понятно. Могут же, когда хотят)

И на челе его высоком не отразилось ничего (с)

Такая хуйня это ваше счастье, господа.
Жизнь прокатилась по мне бульдозером опыта. Набила шишек и царапин наставила - в тех местах, которые сам боженька не видел. И теперь опыт говорит мне одно и то же. "Тебе хорошо? Значит, после тебе будет очень плохо! Хуже стократно, чем было хорошо!"
Друг зовет меня весело провести выходные. В компании, с кальяном и вином, с теми, кого я давно не видела. И я знаю, что мне будет очень-очень хорошо и светло. Я буду радостна и мимолетно счастлива.
Но опыт говорит мне, что потом - после - мне пиздец. Что я вернусь домой, окину взглядом привычные стены, окажусь в одиночестве и ненужности, молчании, пустоте и скуке. И некому будет позвонить мне и что-либо сказать, и никому не смогу позвонить я. И на фоне конраста эмоций, когда я, до мозга кости экстраверт, только что была с людьми, а осталась одна, одна, одна - мне будет крайне хуево. Хуевее, чем если бы я вообще никуда не ходила, но так же была одна бы.
То есть суть не меняется. Меняется фон и контраст. У моего несчастья есть два фона - обычные будни и счастливые дни. На первой серости чернота заметна чуть меньше, чем в ослепляющем и пьянящем свете.
Так что делать? Идти сознательно на счастье - с повешенной на заклание головой, зная, что после будет эмоциональная расплата? Или жить спокойно, без взлетов, чтобы не было высоко падать, но скучно, одиноко и монотонно?
Моя психолог спрашивала меня, что бы я делала, окажись одна - без интернета, не обновляя ежеминутно приложения в ожидании заветных входящих от редких собеседников - у которых свои дела, жизни, и нет места на дуру 24/7, я все понимаю - и я нашла себе пару занятий, но поняла, что свихнулась бы. Что бы я делала на Земле, если бы осталась одним человеком, спросила она. И я ответила - умерла бы. Потому что мой смысл жизни - люди. Моя цель жизни - быть нужной и получать внимание нужных мне. Не изредка, а постоянно. Редкое внимание служит только подобием запаха еды для голодного человека - раздражает, злит и напрасно вызывает приливы сока в желудке. Эмоциональная диета, когда сообщений набирается на страничку, а не как бывало в 16, 18 лет - круглосуточно и много - уже омертвила меня. В мире, где я осталась бы одна, я просто кончила бы все суицидом. Выживать смысла уже не было бы.
Может, компромисс в том, что в обычной жизни я должна сознательно топить все порывы к людям, а в редких оживляющих встречах - доставать наружу ту себя, которая может радоваться, смеяться? Которая не дышит упреками, не воет, кусая подушку, не клянет одиночество? Жить двойной жизнью. Здесь мертвая и спокойно-адекватная, там живая. Здесь независимая и сильная, там - милая и открытая. Что мне делать? Как мне быть? Я и хочу, и не хочу никого видеть. Я и хочу, и не хочу снова - ночных звонков в скайпе с невозможностью дотронуться до плеча ближнего. И хочу, и не хочу сообщений текстовых взамен голосовых. И хочу, и не хочу выходить из дома, надевать платья вместо непонятно чего... И хочу, и не хочу жить. Я живу двойной жизнью. Я подвешена на крючок экстраверсии - они все знают это и умело изредка зовут гулять по городу. Редко настолько, чтобы я не умерла от голода совсем, и держа на диете, чтоб не ожила. А потом в инстаграм выкладывают, как гуляют одни. Без меня. Все те, кому я открывала душу. Все те, что не писали мне первыми. Все те, что убили меня.

Я создал.

Это сыроватый набросок-импровизация без редактуры ва-а-пще. Поэтому выложить его будет честно. С редактурой и скиллом любой дурак может, а вот импровизация расставляет все по местам: творец ты или не творец. Ну и штампов с шаблонами дохуя, конечно, но что ж поделать, блин(( не хватает опыта(( Надеюсь, Ты почитаешь это перед работой в метро и выскажешься...

Все в округе уже знали: паразит крепко присосался к чреву Божьей Матери и теперь выкачивал из нее все соки. Это ощущалось повсюду. Купола церкви потускнели, а стены, краснеющие символами Христа, будто искупались в запекшейся крови. В маленькие грязные окошки не проникал свет, мусор летал по опустевшему клиросу... Пресвятая Дева лежала на матрасе в том же самом месте на горе Гевал, где Иисус по молодости и фану устраивал жертвенник. А благоверный Иосиф, столь же глупый, как и прежде, негнущимися от артрита пальцами уже плохо справлялся со сменой капельниц, вставкой катетеров и трубок. И вот когда в очередной раз он случайно дернулся и вогнал ей иглу мимо вены, а она сдавленно застонала, скрипучие двери распахнулись, впустив с собой свет и легкий аромат "Light Blue".
Он был высок и статен, длинные волосы чернели и блестели, как вороново крыло. Таким волосам позавидовал бы и Иоканаан, если бы не таскал свою отрубленную голову под мышкой. Блестели у него даже велюровые перчатки. И так как он умер молодым, то и молодость у него была такая - вечная. Разве что частенько приходилось делать перевязки, чтобы кровь не пачкала костюмы - но никакие бинты до конца не спасали. Однако денег было достаточно, чтобы покупать новую одежду хоть каждый час. Лишь бы не белую. Белый цвет его триггерил, напоминая испепеляющее солнце - то самое, запечатанное в памяти болью и агониальной тоской.
Он вошел медленно, осматриваясь по сторонам. В последний раз он видел это место только по скайпу - он видел апсиду ухоженной, чистой и светлой. Теперь вокруг царила безысходная пустота, какое-то чудовищно пошлое оголение, оголение трещинами и отколупленной штукатуркой, оголение нервами и чувствами, оголение помыслами и стенаниями. Нутро его содрогнулось в тошноте, но он уже подошел к алтарю. Надо было что-то сказать.
И он поздоровался с матерью.
Любой дурак видел, как они не похожи с Иосифом. Один - красив, статен и влюбил в себя всех - даже Саломею и Иаиль. Другой - мягок внутри, глуп, лицом - будто природа наотмашь зарубила топором случайные антропоморфные черты по полену. В общем, он не был похож на отца - зато он был очень похож на человека, которому Мария когда-то дала напиться воды и предложила ночлег... Ведь ночи такие холодные и опасные, а утром можно снова отправиться в путь: проходи, будь гостем, если статен, как ливанский кедр, черноволос и лелеешь в уголках губ весомый, нужный грех. И осторожно на ухо: я поселю тебя в хлеву, незнакомец, - а то муж совсем не вожделеет меня, а мне нужно, я так молода, я так красива. А муж устало ляжет к стене, уничтожив мой ужин, и захрапит... Я слишком для него чиста и нежна, он слишком невинен...
Иосиф все еще верил, что от той малости, что случилась между ними, появился сын. Он все еще не понимал, что зашедший пять месяцев назад случайный гость смутно кого-то напоминает ему. Кого-то из прошлого... мимолетного... еле замеченного... Но вот кого?..
И почему его жена встретила гостя с искрами в глазах? Почему одна пошла показывать храм, попросив его, преданного мужа, остаться при редких посетителях?
Сын присел к ложу наполовину умершей матери и отослал отца.
Они говорили долго. Говорили о том, что паства сына куда больше, чем паства матери. Что сына упоминают всуе, а мать - нет. Что сыну капает за это, а мать даже храм починить не может. Но скоро это будет и не нужно. Она умрет, разродившись его полнокровным братом. Она слишком стара, чтобы выжить. К тому же, выжить, рожая Антихриста - та еще задачка.
А потом он ушел. Ушел, оставив за собой шлейф от "Light Blue" и пачку свежих и хрустящих купюр без единого загнутого уголка. Оставив тут нанятую им служанку, нянечку, пару рабочих, кухарку - с жалованием на год вперед. Те сразу засуетились - стали убираться, все чинить и латать, проектировать детский угол в глубине храма. Мария смотрела на них безучастно. Сын вселил в нее смирение перед неминуемой смертью. Теперь она не плакала и не стонала, и даже ее лоб не морщился от судорог. Только губы едва заметно произносили: "Иешуа. Иешуа. Иешуа".
А сын тем временем уже ехал на юг. Он знал, где прячется тот незнакомец. Он должен был отомстить ему. Он должен был, выстрелив, сказать ему самое важное слово - "папа". Он должен был. Потому что так пожелала мать. Слезы катились по его небритым щекам - совсем такие же, как тогда, на кресте, - много веков назад, когда он плакал в последний раз.

Наверно, это стоит того, чтоб расписать пошире. Не знаю.

Во все лопатки.

— В наше время даже как-то странно видеть счастливого человека, — говорит один из пассажиров. — Скорей белого слона увидишь.
— Да, а кто виноват? — говорит Иван Алексеевич, протягивая свои длинные ноги с очень острыми носками. — Если вы не бываете счастливы, то сами виноваты! Да-с, а вы как думали? Человек есть сам творец своего собственного счастия. Захотите, и вы будете счастливы, но вы ведь не хотите. Вы упрямо уклоняетесь от счастья!
— Вот те на! Каким образом?
— Очень просто!.. Природа постановила, чтобы человек в известный период своей жизни любил. Настал этот период, ну и люби во все лопатки, а вы ведь не слушаетесь природы, всё чего-то ждете. Далее... В законе сказано, что нормальный индивидуй должен вступить в брак... Без брака счастья нет. Приспело время благоприятное, ну и женись, нечего канителить... Но ведь вы не женитесь, всё чего-то ждете! Засим в писании сказано, что вино веселит сердце человеческое... Если тебе хорошо и хочется, чтобы еще лучше было, то, стало быть, иди в буфет и выпей. Главное — не мудрствовать, а жарить по шаблону! Шаблон великое дело!
— Вы говорите, что человек творец своего счастия. Какой к чёрту он творец, если достаточно больного зуба или злой тещи, чтоб счастье его полетело вверх тормашкой? Всё зависит от случая. Случись сейчас с нами кукуевская катастрофа, вы другое бы запели...
— Чепуха! — протестует новобрачный. — Катастрофы бывают только раз в год. Никаких случаев я не боюсь, потому что нет предлога случаться этим случаям. Редки случаи! Ну их к чёрту! И говорить даже о них не хочу! Ну, мы, кажется, к полустанку подъезжаем. (с) А. П. Ч.

Извращения.

Есть романтика. Есть эротика. Есть ню. Есть порнография. Есть жанровое порево типа speculum или pregnant. Есть, в конце концов, гуро и снафф.

Но сегодня мне открылось ментальное порево. Щупальцами оно влезло мне в мозг. Я чувствую, как гипофиз начинает морфологически меняться, как таламус не может справиться с непривычной нагрузкой.

На ваш страх и риск. Учитель ака "Поиграете со мной?", девушка с интеллектом йогурта, с гениальным хитом "Пиу-пиу-пи-пиу-пиу" – августейшая Августина – сняла клип. С той же пластиковой сатанинской улыбкой, убивающей младенцев за километр. Не буду голословной. Беременным и эстетам не рекомендуется. Это треш. Это страх. Это истинное зло.

ГРЕХ. СВЯТОСТЬ. ИСТИННОЕ ЗЛО.

Убийца действует, руководствуясь не положительными, а отрицательными побуждениями; ему просто не хватает чего-то такого, что имеется у его жертвы. А настоящее зло, напротив, полностью положительно — только с другой, темной стороны. Можете мне поверить: грех в истинном значении этого слова встречается очень редко; вполне возможно, что действительных грешников еще меньше, чем святых. Бесспорно, ваша точка зрения идеальна для общества и его практических целей; мы, естественно, склонны считать, что тот, кто нам очень неприятен, и есть великий грешник! Когда вам обчистят карманы, это очень неприятно — и вот мы объявляем вора великим грешником. А на самом деле он попросту неразвитый человек. Конечно, он не святой, но вполне может быть — и часто бывает — бесконечно лучше тех тысяч и тысяч «праведников», что ни разу не нарушили ни единой заповеди. Нам он порядком вредит, я признаю это, и мы правильно делаем, что всякий раз, как поймаем его, сажаем за решетку, но связь между его преступным, антиобщественным деянием и настоящим Злом — слабее некуда.
...
Достижение святости требует таких же или, по крайней мере, почти таких же огромных усилий; но святость предполагает благие и естественные пути. Это попытка вновь обрести экстаз, который был присущ людям до грехопадения. Грех же является попыткой обрести экстаз и знание, которые подобают лишь ангелам, а потому, предпринимая такую попытку, человек в конце концов становится демоном. Я уже говорил, что простой убийца именно в силу этого и не является грешником; правда, иногда грешник бывает убийцей. Жиль де Ре, например. Итак, очевидно, что ни добро, ни зло не свойственны тому общественному, цивилизованному созданию, какое мы называем современным человеком, причем зло несвойственно ему в гораздо большей степени, чем добро. Святой стремится вновь обрести дар, который он утратил; грешник пытается добыть то, что ему никогда не принадлежало. Иными словами, он повторяет грехопадение.
...
Без сомнения, между обоими этими понятиями зла существует некая поверхностная аналогия — чисто внешнее сходство, которое позволяет нам вполне оправданно употреблять такие выражения, как «спинка стула» или «ножка стола». Иногда они говорят, так сказать, на одном языке. Какой-нибудь грубый шахтер, неотесанный, неразвитый «тигрочеловек», выхлебав пару лишних кружек пива, приходит домой и до смерти избивает свою надоедливую жену, которая неблагоразумно попалась ему под горячую руку. Он убийца. И Жиль де Ре был убийцей. Но разве вы не видите, какая пропасть их разделяет? В обоих случаях употребляется одно и то же «слово», но с абсолютно разным значением. Нужно быть невероятным простофилей, чтобы спутать эти два понятия. Все равно что предположить, будто слова «Джаггернаут» и «аргонавты» имеют общую этимологию. Несомненно, такое же слабое сходство существует между «общественными» грехами и настоящим духовным грехом, причем в отдельных, случаях первые выступают в роли «учителей», ведущих человека ко все более изощренному святотатству — от тени, к реальности.
...
Это адское чудо, так же как святость — чудо небесное. Время от времени грех возносится на такую высоту, что мы совершенно неспособны воспринять его существование; Он подобен звучанию самых больших труб органа — такому низкому, что оно недоступно нашему слуху. Иногда грех может привести в сумасшедший дом или к еще более странному исходу. Но в любом случае его нельзя путать с простым нарушением законов общества. Вспомните, как Апостол, говоря о «другой стороне», различает «благие деяния» и «благодать». Человек может раздать все свое имущество бедным и все же не испытать благодати, точно так же можно не совершить ни одного преступления и все же быть грешником.
...
Истинное зло не имеет отношения к общественной жизни и общественным законам, разве что нечаянно и случайно. Это потаенная страсть души — или страсть потаенной души, как вам больше нравится. Когда мы случайно замечаем зло и полностью осознаём его значение, оно и в самом деле внушает нам ужас и трепет. Но это чувство значительно отличается от страха и отвращения, с какими мы относимся к обычному преступнику, ибо в последнем случае наши чувства целиком основаны на заботе о своих собственных шкурах и кошельках. Мы ненавидим убийцу, потому что не хотим, чтобы убили нас или кого-нибудь из тех, кто нам дорог. «С другой стороны», мы чтим святых, но не «любим» их, как любим наших друзей. Можете ли вы убедить себя в том, что вам было бы «приятно» общество св. Павла или что мы с вами «поладили» бы с сэром Галахадом? Вот и с грешниками так же, как со святыми. Доведись вам встретить очень злого человека и понять, что он злой, вы, без сомнения, испытаете ужас и трепет; но причин «не любить» его у вас не будет. Напротив, вполне возможно, что, забыв о его грехе, вы нашли бы общество этого грешника довольно приятным и немного погодя вам пришлось бы убеждать себя в том, что он ужасен. И тем не менее разрушение привычного мира чудовищно. Что, если бы розы и лилии с наступлением утра вдруг стали кровоточить, а мебель принялась бы расхаживать по комнате, как в рассказе Мопассана!

Весеннее психическое

Знаете, у детей лет в пять наступает возраст "почемучек". Так вот что-то похожее... Настигло меня.

Из недавних примеров. Вчера вот. Не давало спать, кружилось в голове, и, как назойливая муха, мешало: кто придумал акрил? Не, мотивы-то ясны: нужно вещество, которое можно мешать и ваять сколько угодно времени без застывания, и чтоб какой-то толчок давал ему это застывание. Но кому вообще в голову пришло, что можно искать нечто, уязвимое к ультрафиолету? И вот такие мысли круг за кругом, черт их возьми! И так спала 2 часа за сутки, да, а могла б 4, если б не этот, нахер, акрил!

Сегодня ехала в поезде. Тоже дремалось и думалось: кто придумал шоколад? Кому пришло в голову вообще, раскусив горькие бобы, натереть их, приготовить и предложить королям? Кстати, прогнозируют, что на прилавках обычных магазинов доступный шоколад, как сейчас, кончится к 2020-2025 году. Экология плохо влияет на деревья, их все меньше. Короче, наслаждаемся, пока можем. Скупаем тублерон и получаем диатез на жизнь вперед.

Общее во всех этих ситуациях - отсутствие интернета (или бессилие до него доползти) и лютая навязчивость. Посоны, это компульсии? У меня в 5-9 лет были моторно-логические, кажется, они так зовутся. Я опять деградирую в психа, скоро придется с ложки кормить? Или это так, в порядке бреда? Мама, чому я дебiл)

ПРО ГЕЕВ

Выше всех существующих романтизмов - романтизм греческий. В Греции любовь является уже в высшем моменте своего развития: там она — чувственное стремление, просветленное и одухотворенное идеею красоты. Там уже в самом начале мифического сознания, за явлением Эроса (любви, как общей сущности мировой жизни), тотчас следует рождение Афродиты — красоты женской. Афродита собственно была не богинею любви, но богинею красоты. Когда родилась она из волн морских и вышла на берег, к ней сейчас присоединились любовь и желание. Этот грациозный миф достаточно объясняет собою сущность и характер эллинского понятия об отношениях обоих полов. Грек обожал в женщине красоту, а красота уже порождала любовь и желание; следовательно, любовь и желание были уже результатом красоты.

Отсюда понятно, как у такого нравственно-эстетического народа, как греки, могла существовать любовь между мужчинами, освященная мифом Ганимеда, — могла существовать не как крайний разврат чувственности (единственное условие, под которым она могла бы являться в наше время), а как выражение жизни сердца. Примеры такой любви были очень нередки у греков. Вот один из самых поразительных: Павзаний говорит, что он нашел в одном месте статую юноши, названную антэрос (взаимная любовь), и рассказывает услышанную им от жителей того места легенду о происхождении этой статуи. Один юноша, тронутый необыкновенною красотою другого, почувствовал к нему непреодолимо страстное стремление. Встретив в ответ на свое чувство совершенную холодность и напрасно истощив мольбы и стоны к ее побеждению, он бросился в море и погиб в нем. Тогда прекрасный юноша, вдруг проникнутый и пораженный силою возбужденной им страсти, почувствовал к погибшему такое сожаление и такую любовь, что и сам добровольно погиб в волнах того же моря. В честь обоих погибших и была воздвигнута статуя — антэрос.

ПРО РЕВНОСТЬ

Ревность без достаточного основания есть болезнь людей ничтожных, которые не уважают ни самих себя, ни своих прав на привязанность любимого ими предмета; в ней выказывается мелкая тирания существа, стоящего на степени животного эгоизма. Такая ревность невозможна для человека нравственно развитого; но таким же точно образом невозможна для него и ревность на достаточном основании, ибо такая ревность непременно предполагает мучения подозрительности, оскорбления и жажды мщения. Подозрительность совершенно излишня для того, кто может спросить другого о предмете подозрения с таким же ясным взором, с каким и сам ответит на подобный вопрос. Если от него будут скрываться, то любовь его перейдет в презрение, которое, если не избавит его от страдания, то даст этому страданию другой характер и сократит его продолжительность; если же ему скажут, что его более не любят, — тогда муки подозрения тем менее могут иметь смысл. Чувство оскорбления для такого человека также невозможно, ибо он знает, что прихоть сердца, а не его недостатки причиною потери любимого сердца, и что это сердце, перестав любить его, не только не перестало его уважать, но еще сострадает, как друг, его горю и винит себя, не будучи в сущности виновато. Что касается до жажды мщения, в этом случае она была бы понятна только как выражение самого животного, самого грубого и невежественного эгоизма, который невозможен для человека нравственно развитого.

И за что тут мстить? За то, что любившее вас сердце уже не бьется любовью к вам! Но разве любовь зависит от воли человека и покоряется ей? И разве не случается, что сердце, охладевшее к вам, не терзается сознанием этого охлаждения, словно тяжкою виною; страшным преступлением? Но не помогут ему ни слезы, ни стоны, ни самообвинения, и тщетны будут все усилия его заставить себя любить вас по-прежнему... Так чего же вы хотите от любимого вами, но уже не любящего вас предмета, если сами сознаете, что его охлаждение к вам теперь так же произошло не от его воли, как не от нее произошла прежде его любовь к вам? Хотите ли, чтоб этот предмет, скрывая насильственно свое к вам охлаждение, обманывал вас, ради вашего счастья, притворною любовью? Но такое желание со стороны вашей могло бы выйти только из самого грубого, животного эгоизма: ибо, если вы человек, существо нравственно развитое, то вы должны думать и заботиться гораздо больше о счастье связанного с вами отношениями любви предмета, чем о своем собственном. И притом надо быть слишком пошлым человеком, чтоб допустить обмануть и успокоить себя принужденною любовью, и надо быть слишком подлым человеком, чтоб, понимая такую любовь, как она есть, удовлетворяться ею: это значило бы принести чужое счастье в жертву своему собственному — и какому счастью!.. Когда любовь с которой-нибудь стороны кончилась, вместе жить нельзя: ибо тот не понимает любви и ее требований и за любовь принимает грубую, животную чувственность, кто способен пользоваться ее правами от предмета, хотя бы и любимого, но уже не любящего. Такая "любовь" бывает только в браках, потому что брак есть обязательство, — и, может быть, оно так там и нужно; но в любви такие отношения — суть оскорбление и профанация не только любви, но и человеческого достоинства. Все такие случаи невозможны для человека нравственно развитого.

В таком случае натурально, что ее внезапного к нему охлаждения он не примет за преступление, или так называемую на языке пошлых романов "неверность", и еще менее согласится принять от нее жертву, которая должна состоять в ее готовности принадлежать ему даже и без любви и для его счастья отказаться от счастья новой любви, может быть, бывшей причиною ее к нему охлаждения. Еще более естественно, что в таком случае ему остается сделать только одно: со всем самоотвержением души любящей, со всею теплотою сердца, постигшего святую тайну страдания, благословить его или ее на новую любовь и новое счастье; а свое страдание, если нет сил освободиться от него, глубоко схоронить от всех, и в особенности от него или от нее, в своем сердце. Такой поступок немногими может быть оценен как выражение истинной нравственности; многие, воспитанные на романах и повестях с ревностью, изменами, кинжалами и ядами, найдут его даже прозаическим, а в человеке, таким образом поступившем, увидят отсутствие понятия о чести.
Страницы: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6