Страницы: 1 | 2 | 3
Дождь скорее напоминает пыль, она забыла ванильные сигареты в ванной, я их курю, был живым все дни кроме воскресенья, нужно было пить меньше кремана накануне, не понадобилось бы весь день ощущать себя разбитым стариком, впрочем, книги сами себя не прочтут, им нужно мое время и мое внимание. Автор уже давно не на том пути, так случилось и так повелось, а оттого и моя жизнь становится все более странной и гротескной, автору бы взять под контроль свои чувства, но автор почти круглосуточно пьян, а я, что я, я тут с тобой.

Допустим, есть башня, дракон, принцесса, допустим, есть рыцари, волшебные иглы, которые будут колоть твои пальцы, чешую дракона, всех окружающих, чтобы они засыпали и просыпались, допустим мир именно такой, каким ты его себе воображаешь, что мне-то с этого. В моем мире нет магии, есть люди, которые мне рассказывают про нее. Они уродливы, как средневековые картинки. Хочешь быть как они? Они рассказывают мне бредовые истории, которые я иногда пересказываю, иногда проглатываю и засыпаю с ними, сном без сновидений, какие сновидения, когда столько выпито, столько сказано, только забытие, болезненное и тошнотворное. Хочешь альтернативную версию? Я тоже нахожусь в башне, башне из стекла и бетона, когда я смотрю из ее окон, я вижу реку. Я могу покидать свою башню и блуждать по окрестностям, а могу утаскивать в нее нерадивых девиц, вовремя не позаботившихся о своих границах, держать их там в плену, читать им вслух книги, которые не написал. Но это в выходные. В будни я обычно сплю и за меня живут другие.
Про невест дьявола он мне рассказал, когда мы были уже изрядно пьяны, кажется, я принес ему несколько бутылок вина, хорошего, плохое не позволял вкус, у него вкуса не было, он пил их залпом, разве что закидывая между крупными глотками куски белого хлеба, которые отщипывал, не отвлекаясь от рассказа, это вино и хлеб, так он сказал, исусу хватало и мне хватит, хочешь расскажу тебе про невест дьявола, про черную мессу. Конечно, хочу.
Ты ведьма, тебя надо сжечь, жги, говорит, нет, слишком хороша. В этой игре я чувствую завершенность, хотя нет ни поставленных точек, ни закрытых дверей, ни грустных могильных камней у которых так приятно постоять дождливым вечером, прощаясь. Ненавижу прощаться. В игре с бесконечной чередой случайных связей ни ты, ни я выиграть не могли, победил кто-то третий, не присутствовавший при наших разговорах. Принимать поражение. Ненавижу принимать поражение. А ты примешь его из моих рук? Потому что когда проигравших двое им есть что разделить друг с другом. Разделим боль.
Проблемы с завершенностью, начинаю и никак не могу кончить, про строку, а не про то, что ты думаешь, не думай, тебе будет проще заглатывать этот текст, потому что не всегда в нем есть смысл, который нужно считать конкретно тебе, конкретно ему и конкретно мне, припорошенная метафорами исповедь, я только учусь говорить прямо, смотря ей в глаза на сеансах, вскрывая такие старые раны, что чувствую себя ассистентом неудачливого фокусника, никогда не знаешь с какой стороны в твое тело войдет кинжал или меч, а на мне нет живых мест, да и не было никогда, или я не помню. О памяти. Она говорит, что я сознательно все стер, положил в бочку, бросил в океан впечатлений, пусть мое прошлое бурлит в моем настоящем, надежно запаянное. Что еще она говорит? Говорит, что моя разрозненная личность – это и есть целый я, что я психопат, нарцисс, что я прекрасен. Я читаю ей свои стихи, иногда мне кажется, что я бы мог и хотел ее соблазнить, но она смеется, она не всегда может от меня отстроиться, начинает на вы, переходит на ты, ей интересно, я ей интересен, а когда я кому-то интересен, я становлюсь опасным. Говорит ли что-то еще? Говорит, я знаю, что ты для меня опасен, наше время вышло, пока, Джей. Я смеюсь, ты со мной только из-за моих денег, она смеется, а как иначе, но не думай, говорит, что дело только в них, я говорю, в чем, говорит, ты интересный экземпляр, я ухожу, чтобы оставить это висеть в воздухе, я люблю когда что-то остается висеть в воздухе – реплика, аромат духов, напряжение.
Привык называть себя темной стороной себя, используя это в разговоре не хочу запутать, но они путаются, с ними же говорит другой, кто еще должен появиться, кто должен занять его место, думают, что я близок к сумасшествию, но я контролирую себя лучше их самих, такова природа, множество сторон, где тьма и свет не единственные, где света может и не быть, где есть стороны с отдельным набором навыков, без эмоций, но умеющие их читать, есть хрупкие и нежные, найди свою аниму и полюби ее, моя носит девичьи платья, а я влюблен, как же я влюблен, когда я думаю о тебе, и все мои стороны до одной думают о тебе, нелегкий путь – знакомство с каждой из них, не осилишь, простимся, я опять загрущу, отправлюсь в свое книжной царство, где цветут засохшие розы.

Креман, сухой и нежный, похожий на твои поцелуи, теперь он ассоциируется у меня с тобой, орхидея, миндаль – твои запахи, тихое фортепиано, грустное, которое играло в тот вечер и в бог знает какие еще вечера, когда я не был с тобой, а ты сидела там же, как нежная лилия в пылу готического зала, официант! Я хочу вон ту красотку за мой стол. Не тебе, я бы никогда не рискнул. Говорила мне потом, что многие не рискуют, смотрят темными глазами, льют в глотку крепкие напитки. Случайность свела. Когда думаю о тебе, думаю короткими Джойсовскими фразами. Мне не свойственно. Мне свойственен период, тягучий и томный, похожий на язык Сарамаго, на вкус мальбека, на жаркую ночь в Португалии, в Коимбре, которую я запомнил, но с тобой все меняется.
Думаю ли я о тебе, сложно назвать это мыслями, потому что это неоформленный туман, пятно из острых и с трудом переживаемых эмоций, которые я не прогоняю, не убиваю привычно снотворным или вином, я даю им расти, укутывая туманом все изнутри меня, оголяя нервы, пропуская через них электрические разряды так, что иногда непроизвольно дергается рука и начинает колотиться сердце, почему я это делаю, потому что я хочу держать тебя в себе, в своей голове, пусть неосязаемую и недоступную, пусть вновь и вновь причиняющую мне боль, но мне приятна эта боль, она туманит мой разум, я слепо бреду через города, натыкаясь на каменные стены и оградки кладбищ, наощупь, потому что все заполнено изнутри тобой, я бы ни на что это не променял, когда ты окажешься передо мной все рассеется, пройдет боль, а глаза прозреют, мир, который мы будем видеть с тобой вдвоем, будет кристально чистый и свежий, как воздух после дождя, и я буду счастлив.
За дверью в подвал определенно скрывается черная страшная хтонь, но и человек, что стоит перед ней, моя темная сторона, я – моя темная сторона, достаточно опасен, для себя самого, не для окружающих, но отделить это иногда нужно, чтобы видеть и оценивать все грани людей внутри, просыпающихся и засыпающих. Внутри меня раскинулись поля и горы, заливы и реки, цветут вишни и падает нежный снег, внутри меня обугленные деревни и рушащиеся города, старые церкви и блестящие небоскребы, внутри меня темный еловый лес, прорезаемый одинокой дорогой, вой волков, треск затворов, неаккуратно ведомый по скрипке смычок, внутри меня бесконечная стройка, эдем и содом, тысячи рабов, взбирающихся на пирамиду с тяжелыми камнями в руках, братская могила, поросшая березняком, хлопающий крыльями ворон в клетке, человек, который плывет все глубже, стремясь к океанскому дну и зная, что кислорода не хватит, но давление воды убьет его раньше.

Она на меня смотрит внимательно и темно, говорит, ты хочешь уничтожить все это, полюби, прими таким какое оно есть, тебе льстит разреженный воздух альпийских вершин, ты выбираешь неизведанное дно океана, ты стоишь на краю действующего вулкана и смотришь в его пламя, не соединяй то что раздельно внутри тебя, это убьет тебя, вдыхать разреженный воздух станет больно, спускаться на дно страшно. Я молчу и смотрю ей в глаза, потому что все, что она говорит мне – правда.

Мне всегда был интересен я, который пишет сюда, выбирая те события и поступки, в которых был активен, в которых принимал решения, использовал привычную драматизацию, чтобы делать обыденное менее скучным. Когда я смотрю на нее, я вижу этого себя и через нее влюбляюсь в себя. Мы редко видимся, но я бы хотел чаще. Мой нарциссизм слишком долго ждал своего двойника, чтобы теперь его отпустить.
Определенно после прочтения сжечь, в городе объятом дождем ничто не горит, кроме окон панельных домов, мимо которых несется такси, а в нем я, а внутри меня разрастается тьма, а за ее пеленой, в глубинной глуби прячется то, что я должен молчать. Вспомнил все застарелое, треки и аккорды, вырывалось из меня как будто бы не было десяти лет молчания, десяти лет спокойствия, а в бурлении - крови и лимфы, в этом танце эмоций, таких сильных, что каждая режет больнее ножа, больнее неаккуратно схваченного листа бумаги, красные пятна - текст, которым я истекаю.
В моей вселенной, той что вращается вокруг меня, иногда убаюкивая, а иногда растрясая как безумный аттракцион, в моей вселенной совпадениям нет места, нет места случайностям, что безусловно противоречит всему рациональному, но конкретно моя вселенная иррациональна, поэтому выныривая из ночи, простыней, цепких объятий, шепота и касаний, я знал, что все это чей-то план, я бы хотел считать, что он мой, в иррациональном мире план может быть чей угодно, так же как и кот в коробке в нем может быть жив или мертв, или вовсе оказаться свернувшимся младенцем, сладко спящим, видящим в своем сне как взрываются звезды, создаются и исчезают цивилизации. ДОлжно ли романтизировать происходящие, или пройти мимо сторонним наблюдателем самого себя, или попробовать осмыслить и превратить в проект, в роадмап, в понятный план, к черту планирование.
В моей голове, которую ты считаешь довольно больной, глупая моя, милая моя, ненастоящая моя, в моей голове рождается больше детей, чем в ваших семьях, они растут и множатся, заселяют города и деревни, любят друг друга и плодят новых, которых я уже не контролирую, где каждый особенный, каждый сам по себе, а я просто наблюдатель этой вселенной, которую я создал, которую так люблю, которую так боюсь разрушить, впустив слишком много реальности. В твоей власти апокалипсис, поцелуй меня и у них начнутся наводнения, плиты столкнутся, вздрогнут горы, утащи в свою постель, у них начнутся мор и война, возьми за руку прилюдно, в их сторону вылетит астероид размером с девятиэтажку. Этот мир очень хрупкий, но я так люблю его, что поселил в нем нас с тобой, таких похожих на настоящих, в тех же декорациях, высотки офисных зданий, прохладные кабинеты, узкие барные стойки, темные проспекты.

Я бы хотел шепнуть тебе на ухо "станцуем?", но я сдержан в этом сезоне шоу, моя задача контролировать ситуацию, твоя срываться, делать необдуманные поступки, говорить необдуманные вещи. Непривычно, потому что обычно это я - безумный дурак, врывающийся в жизнь, чтобы свернуть шеи всем главным героям. А сейчас смиренно жду, чтобы пасть жертвой чужой горячности. Что происходит?
Говорит, провел выходные с Проппом в дешевой своей комнатушке прокуренной и продушенной, где простыни пахнут одеколоном, а отваливающиеся обои местами черные от копоти, любимая моя конура, дырка в паркете, приспособленная под пепельницу, как шаманы сидим вокруг нее на грязных подушках, шепчем и бормочем, он во главе, пьет из носика чайника, который у него древний, железный, раритетный, перехваченный в подрезково на развале, он из него пьет, потом рукавом утирает губы, нежные и красивые как у женщины, лучше бы он и родился женщиной, может быть все бы по-другому пошло. Жаба, говорит, должна заглотить ведьму, а если ведьма откажется, то придет домой и умрет тут же, а я говорю, что будь я такой жабой, я бы сам от некоторых ведьм отказывался, такая бывает встретится, даже коснуться стремно, а тут заглатывать целиком со всеми ее кишечниками, сморщенными руками, когтями и волосами сальными, так противно, что закашлялся пока говорил. Смеется, говорит, жаба так запрограммирована, она не может не проглотить ведьму, как комара, это я уточняю, чтобы наверняка, или как стрекозу, подтверждает, для них ведьмы - лакомство, а жабы для кого лакомство, не то чтобы мне это важно, но раз разговор зашел, то почему бы не уточнить у сведущего, у французов, ржет, ведьма приходит к жабе, жаба ее глотает, а потом жабу глотает какой-нибудь француз или француженка, мерзость, говорю, француженки хрупки и изящны, какая жаба, вот ты же устрицы пробовал, смотрит на меня, ну пробовал, говорю, вот как устрицу ты глотаешь и не морщишься, так француженка не морщится и глотает жабу, которая проглотила ведьму, а дальше что, интересуюсь, дальше не знаю, говорит, зависит от француженки, наверное.
[cокращено]
Интересный эффект, человек обычно мало ожидает красивый жест, скорее ждет, что ты смутишься или неловко огрызнешься в ответ на его колкость, но шалость удается только если на твоей стороне внезапность, а поэтому я до сих пор вспоминаю ее красивое ошарашенное лицо, мои руки по обе стороны от него, не думаю что шелк, скорее полиэстер, но под ним голое тело, к которому я был близок, но мне уже было не так интересно, а ей напротив, она широко раздувала ноздри аккуратного носика, то ли от гнева, то ли вдыхая, черная смородина и мате, фиалка и чай, береза и папирус, библиотечный аромат, майское увлечение. Мне нравится красивое, мы слишком коротко живем, чтобы отказывать себе в красоте, поэтому я стараюсь обращать внимание на жемчужную заколку в прическе, выбившийся локон, черное обтекающее платье, вру, на ней был темный изумруд в тот день, на запах, кажется, гранат, на изгиб руки, неуверенный, слабый, когда не определился оттолкнуть или притянуть к себе. Время часто не на нашей стороне. Я покинул ее в тот вечер и нырнул в густой сигаретный дым, в тяжелый вкус сто первого в не менее тяжелом стакане, в разговоры о поэзии, они так и не поняли, что я неважный собеседник, который практически не в состоянии выучить ни одного стиха, впрочем, я неплохо импровизирую.

Капля уда на шее удавкой стягивает и вот
Задыхание до касания губ, приоткрытый рот
В ожидании воздуха, постепенно сгущающаяся тьма
Под слабеющий танец трепещущих век, игрока
С козырей начинает рука.
Увидел себя едущим на фоне дымчато-черных силуэтов подъемных кранов, труб и кучкующихся высоток, в час, когда твои попутчики только такси, везущие таких же уставших как ты, тех, у кого слева еще ночь, а справа уже розовеет рассвет. Дорога – междувременье. Это применимо к любому пути, ночным поездам Петербург-Москва, ровно летящим самолетам со скучающими пассажирами, автобусам с пыльными стеклами, курсирующим между крошечными городами, перевозящим и транспортирующим. Каждый путь неподвластен времени. Время понятно только в точках, в местах, где ты остановился и вышел, взглянул на наручные часы и зафиксировал это знание задумчивым, ого, уже три тридцать, четыре двадцать, семь ноль одна. Время в пути растянуто и непознаваемо, оно как будто бы иногда даже отсутсвует. Хотя мы все помним, что дорога - это время помноженное на скорость. Почему же тогда, когда я внутри механизма, не сам иду-веду, а становлюсь пассажиром, сонным и доверчивым, почему время тянется жевательной резинкой, искажается, словно я не в купе, такси, салоне, а в каюте космического корабля, совершающего квантовый прыжок, все искажается, множится и дробится. И я искажаюсь, множусь и дроблюсь, Справа рассвет, а слева ночь. Еще не готов отпустить, но уже готов начать сначала.
Городов гремящих сизая взвесь,
Я как будто полон, но я не весь,
Вполовину в окне, впловину здесь.

Я как будто слышу, но шум в ушах,
Ставлю мат, но ты видишь его как шах,
То ли глупость, то ли давящий страх.

То ли дерзость, то ли пары вина,
Я сегодня прекрасен, а ты пьяна,
Насладимся этим теперь сполна.

Город бьется в судороге, свет и гром,
Воздух словно легкие бьет кнутом,
О последствиях будем судить потом.

Пока тысячи жадно открытых ртов
Жаждут выдавить пару созвучных слов
Мне тебе не писать ни поэм ни стихов.

Я пустой как бывает пустой строка
Пока чья-то дрожащая вдруг рука
Не начнет ее с пустяка.

Улыбнись, город бился в конвульсиях и затих,
Под звенящий в его тишине мотив
Был написан и этот стих.


Средние ноты: чай и лист фиалки. Споткнулся о текст и нырнул в кутеж, как и всегда, когда не знаю, смогу ли продолжать, выбрал простое - касаться, смотреть, вдыхать. Смотреть - полезно. Говорил всегда, старайся больше наблюдать, быть внимательным. Не можешь создавать - смотри. Не можешь смотреть - слушай. Доверили коснуться - коснись. Приблизились достаточно близко - вдохни, а осмелев, прижмись губами, чтобы попробовать на вкус. Этого будет достаточно для того, чтобы насытиться, чтобы наполниться, чтобы запустить механизм создания, может, не сразу, может, после сотни бессонных ночей, пьяных попыток бегства сквозь окна, непременно первых этажей, безудержных плясок, сравнимых разве что с заламыванием рук ведьм на черной мессе, таинственного шепота, бессмысленного как все, как бумага, на которой мы печатаем деньги, как спонтанные встречи, которыми мы заменяем одиночество, как невинный поцелуй в щеку, когда нужно бы впиться в самое сердце рта. Сердце рта, печень мозга, вены легких, кровь, красный, горячий, липкий.

Одна из любимых сцен - хромоножка, заигрывающая с Блумом. Я все это время был ими обоими, что-то горело и жаждало, что-то презрительно принимало, оценивало, я тоже стар, я старый борюсь с собой юным, в центре этого - сцена. Теплое солнце, смеющиеся близнецы, плачущий младенец, смотрит на меня, она на меня смотрит, украдкой, мне это не нужно, но я не могу остановиться, я привык так жить.

На днях, как и многие, смотрел в волны Балтийского моря, шел по длинной песочной полосе, пока были силы, после опустился, практически упал, смотрел и слушал, замерз, грелся о сигарету случайного бредущего, второй тешил себя на пути назад. Я бы хотел сказать, что это пробудило меня, но пробудил меня запечатанный поцелуем бокал просекко в случайную ночь. Молниеносный, отрезвляющий удар под дых. Такой силы, что я развернулся и бросился бежать, оставив позади изумленных, сам ошарашенный прытью, но так было нужно, чтобы эта живительная бисерина не сорвалась, сбереглась, удержалась, чтобы столкнуться с листом.
В перерывах между съемками задумчиво глазел в окна такси, индустриально, все в целом, даже мой быт, который выровнялся в последние недели по швейцарским часам, пока я страдал и жаловался на потерю хаоса случайным знакомым перехваченным у барной стойки, ну вот так получилось, вот так я выдохнул, что внутри не осталось воздуха, только завод и равномерность, бьется значит есть чему биться, льется значит есть чему литься, на днях разрезал руку бумажным листом, острый как нож, окрасился красным, я так и замер, смотрел на него, думал, что вот только так пока могу заполнять пустые листы, значит ли это что таков мой стиль, лить кровь на белое? Напропускал запятых, ты бы злился, если бы читал, я бы тоже злился, если бы ты читал, но удача, тут так заброшенно и тускло, слово на кладбище, а взрослые люди не ходят на кладбище, только по вескому поводу, оплакать мертвое, ты бы заплакал перечитывая свой старый аккаунт, не потому что умно и тонко, так как ты больше не пишешь, кстати, почему ты так больше не пишешь, ты что, умер, не потому что грустно смотреть на юношество, вспоминать зашифрованные в рванину текста поцелуи и удары кнутом, да сейчас по-другому, спокойнее, бабочки в животе умиротворяются, когда пьешь на ночь мелатонин, чтобы вообще хотя бы сколько-то спать, не потому что ты выше этого и забыл, все ты помнишь, ты вспоминаешь после второй бутылки красного в красивом месте за мраморной столешницей, мы там с тобой недавно знатно набрались, но не так, все уже не так, и это нужно оплакать, оплакивать лучше пьяным. Ты помнишь себя таким?
Совершенно внезапно оказался не готов к солнцу и теплу, а потому огрызался, шипел как обожженный вампир, плотно задергивал шторы, пытался спать днем, чтобы просыпаться с закатом, а потом так же внезапно адаптировался, нашел куртку полегче, надел футболку потоньше, сдул пыль с темных очков и вот он я, вышагиваю почти под прямыми лучами солнца куда-то вдоль набережной, а тревоги то было, стонов, страдания, в этом мы с тобой похожи, друг.
Право, негоже, сударыня, совсем негоже глазеть, когда у дамы выглядывает астральное. Мало ли что там, может, она и показывать не хотела, а тут вы с вашей субъективностью.
Испытал почти гомосексуальное влечение к девочке лесбиянке в винном отделе, нежный андрогин с бледным личиком, как мальчики из аниме-сериалов, которые я смотрел в четырнадцать, а она не старше двадцати, я это могу почувствовать по интонации, по подаче, по тщательно продумываемой стратегии - две бутылки за триста, или одну за пятьсот, белые манжеты рубашки выглядывают из-под пальто, короткие волосы торчат из-под кепки, пацаненок, вырвавшийся от родителей на свою первую вписку. На фоне этого почувствовал себя взрослым и холодным, вернулся домой и плеснул себе сто первый на два пальца, обнаружил, что оба дивана заняты книгами, которые вытащил на ревизию еще две недели назад, пришлось сесть в кресло в кабинете, смотрю на полупустые книжные полки, думаю, как я здесь оказался в этом месте, почему я это я, мог ли я быть кем-то другим и когда это нужно было начинать.

Говорили о деревьях. Не сейчас, тогда, прогуливаясь по яблоневому саду. Говорили о том, кто каким деревом станет, когда умрет, один сказал, что станет плакучей ивой и ее ветви будут касаться воды, а молодые любовники найдут в ее сени укромный уголок, второй сказал, что станет секвойей, огромной и высокой, и сразу десять американских туристов будут пытаться его обнять, смеясь и фотографируясь, а я сказал, что стану кипарисом, высоким и острым, как стрела, выпущенная в небо. Хотя когда я был маленьким, думал стать кедром, потому что дедушка сказал, что кедровое дерево покровительствует мне, поэтому оно будет расти в нашем дворе, так же как и я расту. Правда я тогда больше хотел расти вширь, быть большим и сильным, тяжелым, строить и выстраивать. Подумывал даже о баобабе, чтобы однажды стать собственным склепом. А теперь вот хочу вверх, не важно, что чем выше я расту, тем тоньше становлюсь, тем больше заостряюсь. А друг тогда сказал, дурак, секвойя выше кипариса. Может, мне тоже нужно стать секвойей? Раз мне так хочется к небу, но я не готов преклонять перед ним колени?
Меня печалит. Меня печалит, что я не могу пожелать себе из четверга в понедельник говорить всем на рабочих встречах, что вчера был на океане, смотрел на волны, вот что я придумал в связи с этим, господа. Ну хотя бы из-за закрытых границ, потому что еще полтора года назад я был достаточно оголтел, чтобы выходя с утра из дома в офис, вечером выходить из самолета в Будапеште и нырять в Симпла Керт, в одну из квартирок напротив синагоги, мою любимую шумную обстановку, потому что такие поездки - это коктейль - забыть и запомнить, вместе, взболтать, но не смешивать, забыться и запомниться. Я часто встречал у юных поэтов, только начавших покорять планету эту метафору, что ты идешь по городам, перешагиваешь через страны, это такое чувство, да, будто земля это глобус, а ты по нему шагаешь, а он крутится все быстрее, ты ускоряешь шаг, вот тебе слегка за тридцать, ты почти не пишешь стихи, ты уже меньше чувствуешь и все должно быть острее, а земля крутится под ногами, что тебе делать, бежать или взлететь? Я останавливаюсь и спотыкаюсь, прямо в свой паркетный пол, чтобы лежать не нем и протянув руку стянуть с прикроватного столика томик Джойса, пройти по пляжу, остановиться. Это тоже способ путешествия, в излюбленное место, исчерченное карандашом, с полупрозрачными комментариями на полях, книга на английском сохранилась с университетских лет, по ней я писал диплом, книга на русском свежая, взамен той, что я оставил в другом городе из которого бежал, она пахнет - верхние ноты: гранат и ревень; средние: гвоздика и розовый перец; базовые: кедр, мускус и амбра. Пролил на нее каплю из диффузора. И теперь люблю ее даже больше, потому что в ней появился новый смысл, новое прочтение.
Страницы: 1 | 2 | 3